Акрополис Микини формою, и построением подходит к Тиринту. На нем также лежит гений циклопов тяжелый и колоссальный, и еще более суровый при гении разрушения, который так давно соединился с ним. Под циклопскими стенами слои гранита, принимая будто их форму, составляют их продолжение, которое вросло глубоко в землю, так что в иных местах трудно узнать, где оканчивается творение природы, и начинается работа циклопов. Расположение слоев на горах было первым образцом сей архитектуры. Может быть смелые ее произведения в таком роде подали повод к Вавилонской башне мифологии -- к войне неба с[45] титанами, которые, поставив Олимп на Иду, и не помню какую еще гору сверху, готовились сделать свой приступ по такой лестнице..... За это несчастные, подавленные Этною, так долго мучатся в пламени.
Минины находятся теперь точно в таком состоянии, в каком их описывал Павзаний. В самой цветущей эпохе греческой истории, во время Персидских войн, Микины сделались жертвою завистливой злобы аргивцев. Микины участвовали в славе Фермопил; сорок граждан Микинских записали свои имена подле бессмертных имен спартанцев Леонида. Столь высокая слава сделалась гибельною для родного города; он был превращен в кучу развалин, которые служат доказательством, что и циклопские стены не могут устоять против семейной злобы.
Между сими развалинами находится самая любопытная древность Пелопонеза -- врата Микин. О вышине их не могу судить, потому что кругом значительно поднялась земля, заваленная грудами стен, между коими с трудом пробирается кустарник. Серый гранит составляет их архитрав, подобный[46] размерами архитраву Агамемноновой гробницы. На нем стоит огромный треугольный камень, на коем изображены рельефом два льва, опирающиеся о пьедестал небольшой колонны, поддерживающей род жертвенника.
Сия иероглифическая задача возбудила любопытство всех ученых археологов (Крейцер, Мюллер, Риттер писали о ней); каждый приписывал ей особенное значение, и многие даже искали в религии далекого Индостана и Персии ее таинственного смысла. Видели в ней то богослужение солнца, то Будду Индийского, то пламя древних персов, невидимо горящее на Митрийском жертвеннике. Может быть, львы на вратах древнего города были предметом народного благоговения, так как лев иссеченный на скале Фермопил, увековечил память Леонида у врат Греции; как львица, представлявшая афинскую деву, была священной эмблемою братской любви; как колоссальный лев Пирея, долго был предметом суеверий мореплавателей, а готический, крылатый лев Венеции на греческих крепостях, и[47] теперь говорит о силе несуществующей уже державы.
С особенным удовольствием всматривался я в колонну стоящую между львами, как в прародительницу изящных созданий греческого перистиля. Она среди львов означает рубеж древнего Египта, который, со своими символами, со своими безжизненными барельефами, переходя под небо Греции, разоблачается постепенно от своих таинств, и одушевляет выражением жизни тяжелые Формы своего ваяния. Львы Микин суть решительное выражение сего перехода; они уже не сохраняют безжизненности египетского сфинкса, хотя и далеки от одушевленных форм греческого резца. К сожалению, их головы давно сняты, и нельзя судить об успехах искусства в физиономии.
На вершине колонны четыре выпуклых пояса, выходящие один над другим, предсказывают о подвигах искусства в усовершенствовании капители; рассматривая их формы, вы легко угадаете, что они скоро перейдут в правильный Дорический орден.
Как жаль, что в стране, где родились[48] изящные искусства и усовершенствовались, так много потеряно памятников, которые могли бы показать нам их любопытные успехи. Тем дороже встречаемые изредка памятники, над коими история художеств должна еще сделать тщательные изыскания. Они покажут нам шаги усовершенствования вкуса, который пребудет всегдашним мерилом наших усилия к достижению того совершенства в творениях изящного, до которого возвысилась древность, и оставила нам столь богатое наследство даже в искаженных созданиях ее гения.
Преданный подобным мыслям, я уселся на обломке древней стены, чтоб чертить наружный вид Акрополиса, а мой албанец, закутавшись в своем горном плаще, спокойно уснул у Микинских ворот, после усталости трудной дороги. Его рука машинально пристала к рукояти сабли, но сон его был без сомнения спокойнее сна атридов. Наследник их древней страны и героической жизни, он лежал у надгробного памятника славы их; сон древнего величия Микин не занимал его дикого воображения, и воспоминания Микинских преступлений его не тревожили.[49]
Я кончал мою работу, когда албанец проснувшись предложил мне напиться холодной воды у источника под горою; тогда я вспомнил, что это должен быть источник Персея. Павзаний рассказывает, что герою захотелось пить, и под грибом открылся источник для утоления его жажды, и от сего гриба произошло название Микин (гриб, по гречески mukhV.).
Поздно ввечеру простился я с сими развалинами. На возвратном пути, поднимаясь с пригорка на пригорок, я с разных точек любовался зрелищем Аргосской долины, и ее залива, и ее гор, которые со склонением солнца переменяли свой серый и голубой цвет в фиолетовый и в туманно-золотой отлив. Навплия бледнела между морем и громадами крепостей, море волновалось еще от утихающего Бати, паруса светлели по заливу, и на далеком горизонте села недвижным облаком Специя. Общность сей необъятной картины составляет совершеннейший и исполненный величия пейзаж. Пояс гор так правильно, так разнообразно обнимает долину, а потом делаясь темнее и возвышеннее, порою[50] покрытый полосами снега -- постепенно расширяется по обеим сторонам залива, и среди сего бесконечного амфитеатра соединилось все -- и города, и зубчатые крепости, и развалины, и деревни, и пастух со стадом, и группа солдат, и море со своими кораблями, и перспектива далеких берегов. Если в столь величественной и гармонической раме откроется вам ряд воспоминаний и событий -- Аргосская долина представится вам полною, совершенною эпопеей. Древний мир продлился в ней чрез долгий век варварства, и после беспрерывных изменений ее судьбы, вы находите шалаш первых обитателей, пелазгов, в шалаше нынешних поселян. Стаи аистов и журавлей Майских шумно пролетают по болотам Лерны, где убитая Геркулесом гидра еще катит несколько ручейков, или оглашают нестройными криками верхи гор. Они были некогда предшественниками и путеводителями первых пелазгов, которые оставили берега Ганга и долину Кашемира, и следуя отраслям Тавра, прошли обширный пустыни Азии, чтобы поселиться на берегах Инаха, в амфитеатр Аргосских гор ( Пелазг, происходит от греческого слова pelargoV, аист; сие еще более подтверждает сказание древних о переселении народов за переселением птиц).[51]