Суровое племя Дориян, вышедши из Пенейской долины, долго искало в своих завоеваниях места, приличного для своего населения. Оно прошло Сикионские поля, равнину Коринфа и Аргосскую долину; но в них оно не могло остаться; жизнь морских видов и свобода бесконечного горизонта, который заманивает душу вдаль, и среди степей Аравии и кругом мореходного острова, не согласовались с характером племени, сосредоточенного в собственном кругу. Его ожидала Лакедемония, уединенная как оно, среди своих неприступных берегов и хребта Менелайона. Только в подобном местоположении оно могло развиться, не выходя из сферы своего мрачного быта. Здесь только[129] народ любивший войну мог наложить себе законе: отказаться от всякого завоевания, от всего, что могло его вывести из магического круга, его обчертывавшего. Эта вечная ограда без сомнения с веками еще более вселила в спартанцев мрачный дух, который отличал их среди веселых племен Эллады; но в первые времена спартанской истории, мы находим здесь самые приятные картины героических веков Греции. За сими дикими скалами, за великолепною завесою Тайгета, цвели берега Эврота, оживленные веселыми играми Пенелопы и Елены. Там влюбленный Улисс получил награду победителя на народных играх-- жену, которой имя осталось эмблемою супружеской верности; там, на роскошном ложе, описанном в Одиссее, отдыхала златокудрая Елена; и на одном из пяти холмов суровой Спарты составился памятный союз, в котором вся Греция ополчилась за одну женщину. Характер Менелая в Гомере есть изображение спартанцев того времени; уже несколько столетий спустя являются Ликурги, Леониды, Агезилаи и Лизандры.
Обогнув 9-го числа мыс Малой, мы открыли[130] обширный залив Лакедемонии, в глубине коего впадает в море царственная река Эврот (Basilopotamon; не потому ли назвали Эврот царственной рекою, что он орошал царицу Пелопонеза, Спарту?). Я только взором приветствовал на далеком горизонте верхи гор, окружающих открытия в недавнее время развалины древней Спарты.
Долго почитали Спартой нынешний главный город Лакедемонии, Мистру; но Мистра не имеет ни одного признака спартанской древности; во время завоевания Пелопонеза крестоносцами, жители Спарты, уклоняясь от ненавистной им власти баронов, оставили город Ликурга; и он в тогдашнюю эпоху Греции теряется, как безвестно пропавший путешественник, которого остов чрез несколько веков открывается в пустынной степи.
Я напрасно искал на карте или на берегах городка Гитион, откуда последний царь древней Спарты, Клеомен, отплыл в Египет, чтобы просить помощи порабощенной родине, и встретить только измену и смерть так далеко от нее. Сия эпоха весьма достопамятна в[131] греческой истории, потому что с нею потухает последняя жизнь сильнейшей ее республики. И как торжественно упадает она! Разбитый в Элиде спартанский царь только с двумястами оплитов (солдат тяжелой пехоты) успел заглянуть в родной город. Среди площади он оперся о колонну, отказывается от отдыха, и даже от стакана воды, поднесенного унылыми гражданами, молчаливо прощается с ними, и сопровожденный слезами отечества, идет к морскому берегу. С сего времени исчезает среди греческих племен самое высокое, самое благородное племя; и в последовавших союзах и разрывах, в делах, где вмешивалась Македония, чтобы образовать и приготовить Грецию к владению римлян, как далеко, как чувствительно отстает она от века истинной своей славы и благороднейшего патриотизма! И в слоге и в духе ее бытописателей та же разница; сравните Фукидида с Полибием.
Судьба Спарты может служить красноречивым уроком народам, которых вся слава основана на оружии. Соперница Афин, она[132] после первого своего упадка забыта и в истории, и в народном предании; и между тем, как город Минервы обращает на свои народные памятники, на свои училища почтительные взоры владетельного Рима, и императоры гордятся титлом афинских граждан -- Спарта, которая вздумала и Венеру свою одеть в доспехи (Юлий Цесарь носил кольцо с изображением вооруженной богини красоты, и гордился происхождением своим от нее), входит в толпу обыкновенных городов; почти с презрением упоминает Тацит о судном ее деле в Риме; и как бы в насмешку ее древней независимости -- Каракала окружает себя спартанскою стражей. Новое осквернение ожидало имя спартанцев в наше время -- оно присваивается ничтожным племенем пиратов.
Мыс Тенар оканчивал противоположный берег Лакедемонекого залива. Чем более углубляетесь в эти берега, тем они становятся угрюмее; досель на горах сохранялась растительная сила, и только местами торчал совершенно голый гранит; мыс Тенар составлен из целого гранита; инде разорван он ударами грома или землетрясением; бока его местами[133] раскрылись горным потоком, и основания растерзаны волнами. Нигде море не мутится столь бурными порывами; древние, напуганные Эолом, боготворили в сих окрестностях Минерву под именем Анемотиды, или ветряной. Несмотря даже на безветрие, которое всю ночь держало нас в виду Матапана, этот смелый мыс пугает, как великан среди пустыни.
Внутренность берегов и верхи скал населены племенем каковониотов (злых горцев), которых имя всегда наводило ужас на мореплавателя. Поселенные здесь, как злые духи бурь, они стерегут задержанных безветрием купцов, или с зверской жадностью бросаются на обломки кораблекрушения, и на несчастных, которые спасаются на коварном берегу.
Был ли таков врожденный характер сего племени, и оно выбрало самую дикую пустыню, самый неприступный берег, чтобы на свободе предаваться любимому занятию, или осужденное искать убежища на бесконечном камне Матапана, когда Греция кипела нашествиями и переселениями, оно образовалось по впечатлениям окружающего моря и бесплодной почвы? По[134] крайней мере, при первом взгляде на сию оконечность Морей, вы скажете: здесь живут люди ужасные! Это страна разбоя и ночных убийств; на сих скалах человек принял характер коршуна, и подобно ему вперяет быстрый взор в горизонт моря, вымаливая у него добычи, ибо земля совершенно отказала ему в пропитании.
С незапамятных веков майнотское племя отличалось пиратствами в Средиземном море. Было время, что все мелкие владельцы Италии, Сицилии и африканских берегов и славные каталаны ходили по морю на удалых галерах, как странствовавшие по Европе рыцари, не с тем впрочем, чтоб защищать красоту и добродетель, но для добывания добычи. Когда мореходные республики очистили моря, осталось какое-то береговое право, и корсары, потеряв свои галеры, в меньшем объеме, но с большей жестокостью, продолжали прежние подвиги. Притом дотоле их беспокойная жизнь носила какой-то отпечаток современного рыцарства; в последствии они сделались только береговыми разбойниками. Одни мальтийские кавалеры удержали за собою право рыцарского корсарства;[135] хотя клятвою они были обязаны вести вечную войну против магометан, но порою, любя недоразумения, принимали и православных христиан за иноверцев.
В ХVII и даже вначале XVIII столетия весьма успешно торговали у сих берегов невольниками; по крайней мере в этом майноты сближались с самыми просвещенными народами; и может быть, своих невольников продавали они с меньшей жестокостью, нежели иные европейцы своих негров. К тому же промышленность сию более всего поддерживали и ободряли мальтийские рыцари. Майноты захватывали магометан и продавали мальтийцам; от времени до времени продавали и христиан. Французский путешественник Гильет (1676), между множеством нелепых сказок своих о Греции, рассказывает и следующий случай, в котором впрочем нет ничего невероятного: два майнота, товарищи в разбое, поссорились; у берегов стоял мальтийский корабль; один из них захватил жену другого и повез ее продавать мальтийцу; цена была несходная, и мальтиец сказал ему, что за несколько часов пред тем он купил гораздо дешевле другую[136] получше и помоложе; он показывает ее, говоря: сам посуди. Майнот с удивлением видит, что соперник его предупредил, и узнает в пленнице собственную жену. В бешенстве он уступает дешево свою добычу, и идет на мщение; но инстинкт свел его с достойным товарищем; они соединясь идут к мальтийцу, и силою отнимают свои дражайшие половины, не думая возвратить вырученных денег.