Я видел тогда людей, коих закоренелая ненависть к графу Каподистрия, или предубеждения, основанные на клевете французских журналов, были побеждены впечатлениями сих торжественных минут народной скорби: они были только испуганы ее первыми и неистовыми порывами вдень убийства президента, но были тронуты, когда она выражалась уже не криками народной мести, но сыновним плачем; и если кровь, пролитая рукою темного убийцы, лежала, по мнению других, постыдным пятном на Греции, то сии потоки слез ее омыли.
Смерть произносит беспристрастный суд над своей жертвою; и без сомнения граф Каподистрия нашел торжественное оправдание вея приговоре, хотя последовавшие обстоятельства Греции продолжали, к несчастно, возжигать пламя партий и внутренних раздоров, и оскорблять его память.
Тело президента было поставлено на катафалке в церкви Св. Георгия, и впоследствии долго там оставалось в ожидании определения[194] Национального Конгресса об оном. В продолжение церемонии городские батареи палили чрез каждую минуту; пятьдесят шесть медленных выстрелов соответствовали числу лет покойного графа.
Часто потом посещал я церковь Св. Георгия: то простой поселянин, то старый инвалид, то скорбная мать погибшего в революции семейства молились у гроба; всегда свежие цветки были на нем усеяны.
Здесь опустим завесу на дела Греции: ее хроника представит потом хаос разрушения, ряд несчастных событий, ручьи народной крови, опустошение полей, грабеж городов -- это долгая, двухгодовая тризна, облившая кровью и пламенем Грецию по смерти графа Иоанна Каподистрия.
ПРИБАВЛЕНИЯ КО ВТОРОЙ ЧАСТИ.
Виновники идрийского мятежа, желая подорвать влияние правительства, давно уже распускали в народе самые нелепые слухи против графа Каподистрия; для них ничего не было святого, когда стремились они к достижению своей цели; в отчетах Министров Юстиции и Внутренних Дел развиты некоторые только из средств, употребленных ими в продолжительной борьбе с правительством. С одной стороны ядовитыми стрелами позорной сатиры они осмеяли личный характер правителя, его семейные связи, род его жизни; нельзя было читать без омерзения пасквилей и поруганий над мужем, достойным лучших веков Греции. Уверяли, что заведенные им училища клонились собственно к уничтожение всякого просвещения в Греции, а увеселения зимы в Навплии были им придуманы, чтобы развратить нравы, изнежить народ, унизить благородство его чувств, заставить[196] позабыть свои права-- и таким образом поработить его себе. Уверяли, что все доходы Греции и вспоможения, доставляемые ему в пользу народа, употреблял он на своих любимцев, на своих тайных агентов; что он позволял им вывозить из Греции множество драгоценных древностей, и что даже из сумм, назначенных вдовам сиротам, жертвам народной войны, он составил себе огромный капитал, что он оклеветал в своей переписке народ пред глазами Европы; что он отсоветовал банкирам открыть заемные банки в Греции, единственно за тем, чтобы всеобщим недостатком денег держать всех в большей зависимости от правительства.
С другой стороны они не уважили и политических его сношений с союзными державами: распускали слухи о тайном нерасположении к нему дворов; называли его агентом пагубных для Греции замыслов; уверяли, что Хиос, Самос, Кандия, часть Румелии, все это было уступлено Турции по его проискам, чтобы сделать греческое государство мелким, бессильным, отклонить союзные кабинеты от намерения назначить Греции государя, и чтобы обратить сию страну в княжество, наследственное в семействе графов Каподистрия, и под[197] покровительством Порты; что он был в тайном согласии с султаном, что он хотел продать ему народный флот, и множество подобных нелепостей.
Без сомнения клеветников президента, рассеянных по всей Греции, встретили одни упреки порядочных людей, и поругания народа за их дерзость; правительство не обращало на них никакого внимания, но чтобы укрыться от неудовольствия простого народа, оскорбленного в лице любимого им правителя, они должны были со всех концов Греции собраться в гнезде мятежа -- в Идре. Там большая часть моряков, а именно те, кои наглостью своею обыкновенно берут верх, когда дело идет о общественном мнении, были уже за них; это неудивительно: ибо последний моряк сей надменной, скалы считал себя спасителем целого народа за прежние заслуги флота; разумеется, что подобные притязания заставляли их обращать к правительству соразмерные тому требования. Притом привычка к разгульной жизни во время войны приохотила многих жить на жалованье или призами; они никак не хотели возвратиться к торговым делам, предпочитали праздность, скучали в бездействии, денег, не имели, просиживали по целым дням в кофейных домах, и там охотно слушали проповедников[198] мятежа, уверявших, что правитель виноват во всем; что у него много денег, а им не дает; платит жалование каким-то секретарями молодым офицерам, не оказавшим ни каких услуг отечеству, а им не хочет назначить пансионов; что они кровью своей купили все имения турок в Греции, а президент взял все себе; что с ним точно также можно поступить, как с прежними властями Греции, которым каждый капитан предписывал свои законы. Я говорил уже о влиянии братьев Кондуриоти на умы сей грубой черни, и о причинах неудовольствия Кондуриоти против правительства.
Никогда журнал не имел столь сильного, столь пагубного влияния, как незначащий идрийский Аполлон. Если сие покажется удивительным, при столь посредственном состоянии просвещения в Греции-- то всем самом найдется, может быть, и причина его влияния. Простой поселянин, лавочник, моряк привык смотреть на грамотного человека, как на высшее существо, и на каждую книгу, как на скрижаль истины и мудрости. Понятие о книгах слилось некоторым образом в его уме с понятиями о религии; ибо долго, долго в одних храмах видел он книги, и одни духовные особы были поверенными их тайн. Правда, понятия его уже[199] изменились, но ум невольно сохраняет следы заблуждений, и нередко в мужестве нашем отзываются впечатления детства.