Хозяин наш желал достойно праздновать брак своего сына, и не ограничился одним[265] балетом; он с улыбкой самодовольствия предуведомил нас, шло ему удалось зазвать на вечер одного из придворных муэзимов или певчих, которые пользуются свободою, выходить иногда из Сераля, чтобы пленять слух правоверных; а вечерь наш должен был заключиться представлением карагёза, который--увы--со дня на день делается реже в Стамбуле. Не доставало только рассказчика повестей, чтобы в один вечерь иметь комплекте мусульманских муз; но давно уже рассказчики повестей оставлены простому народу, показывают свои таланты и свое красноречие в цирюльнях и в кофейных домах, и довольствуются скудной подачей мелких денег.

Придворные муэзимы составляют особенный корпус в Серале; их начальник Муэзим-баши воспевает гимны Аллаху по пятницам в той мечети, которую посещает Султан; другие поют хором иногда духовные гимны в серальской мечети, иногда любовные и алегические песни, коими услаждают слух падишаха и усыпляют его; они также возвещают час молитвы с высоты серальских[266] минаретов. Многие из них слепы, и лучшие мечети в турецкой империи, особенно в Азии, где правоверие имеет более причуд, щеголяют слепотою своих певцов; потому ли это что ничто земное не должно развлекать муэзима в заветный час призыва к молитве, или чувство невольной грусти, которая отзывается в голосе слепца, лучше согласуется с турецким пением, обыкновенно унылым и печальным и в любовной песне и в духовном гимне? Говорят, что в старину в азиатских городах Халифата стали выбирать слепцов в муэзимы, чтобы не могли они с высоты минаретов смотреть на женщин, сидевших на террасах домов. Слепые от рождения дети -- это находка для родителей, которые продают их за высокую цену мечетям; нередко даже сами родители ослепляют малолетных детей, чтобы обеспечить им средства существования, определив в муэзимы, так как другие готовят их в евнухи; это род промышленности, как и всякий другой.

Наш муэзим впрочем не терпел подобной операции: он попал в это звание[267] единственно по приятности своего голоса, по природным музыкальным способностям, по удивительному искусству в дрожащих трелях музыкальной гаммы мусульман, и по выразительности глубоких и тяжких вздохов, которые составляют вечно повторяемый припев турецких любовных песен.

Сперва пропел он известную элегическую песню, сочиненную султаном Селимом III во время его заключения и не задолго до его трагической кончины; в ней отзывается вся философия несчастия; мотив ее -- vanitas vanilatum; это любимая песня мусульман, привязанных к памяти злополучного Селима. Нынешние обстоятельства Турции придают ей боле интереса; может быть связанные с ней воспоминания, может быть самый голос ее, невольно трогают слушателя, даже не привыкшего к мусульманскому припеву, которого неподдельная грусть так соглашается со стихами Селима. Без сомнения покажется удивительным, что в день свадебного пира нам пели меланхолические песня; но в Турции это так водится мусульманская музыка вечно одета в траур; вряд ли есть у турок одна[268] веселая песня; и в радости и в печали их муза издает звуки унылые; даже винные пары не могут извлечь у правоверного веселого звука, и когда пьяный османлы станет петь, он вздыхает до слез. Если по нашим понятиям пение у первых людей выливалось, из души как избыток радости и счастья-- у турок оно было голосам тоски и страдания.

После султанской элегии муэзим пропел несколько любовных мелодий; слушатели дотоле внимали с благоговением и с задумчивости; ничего нельзя представить себе живописнее эффекта, произведенного на них страстными песнями муэзима. Плоские, неподвижные фигуры османлы под тайным влиянием звуков постепенно оживились; их глаза то открытые блуждали судорожно и дико, то горели огнем страстей, то в сладострастной усталости потухали и закрывались; у многих слезы лились ручьями, и за каждым вздохом певца тяжкий невольный вздох вырывался из груди их. Более всего, меня удивило то, что музыка действовала на слушателей соразмерно их возрасту; чем старее был. Османлы, чем бесстрастнее казался он в[269] обыкновен-

ном своем состоянии, тем более разгоралась в нем страсти от влияния песни, тем менее музыкальное его исступление знало границы. Солнце юга не даст потухнуть страстям, и если годы навевают седину на бороду правоверного, то сердце его не остывает, и кажется что в Турции между стариками преимущественно должно искать шипов азиатских страстей. Самые религиозные понятия о Магометовом рае такого рода, что вместо того чтобы усмирить страсти в тех, которые видят себя близко к его изумрудным вратам, еще сильнее их распаляют.

Муэзим более всех сохранял наружное спокойствие. Он сидел, поджав ноги, в углу дивана, держал за ухом правую руку, и когда возвышал свои голос в лабиринте случайных гамм, когда лились у него восторженные трели и вылетали из груди продолжительные вздохи, его глаза закрывались, он казался в совершенном забытьи. Фразы: я болен любовью, сжался надо мною, я твой раб, о прелестнейшая из дев, о пучок молодой розы, умираю от любви и т. п. составляли его песни, а восклицания ax, вах, аман (увы)[270] безпрестанно повторялись, и каждый куплет оканчивался продолжительным аман, аман, ах аман, и вздохами, которые находили эхо в груди слушателем; после иных песней восторг усиливался более обыкновенного; старые османлы рыдали как ребенки, обнимали и целовали певца, и со слезами молили его повторить еще раз волшебный куплет.

Я видел турок, которые имели случай слышать славных певиц Европы, но всегда отзывались о них с равнодушием, и даже с презрением, когда сравнивали их со своими певцами. С того времени как султан заставил правоверные полки маршировать под итальянскую музыку, увертюры Россини, разыгрываемые весьма удачно гвардейскими музыкантами, полюбились многим туркам, и их стали предпочитать по крайней мере дикому гудению прежних войсковых оркестров; но пение итальянское им кажется холодным, бесчувственным борением голоса с трудностями нот, и ничего не говорит их страстям. Припишем это патриотической привязанности мусульман к народным своим мелодиям, но если несколько привыкнете к их пению, оно[271] может понравиться преобладающим в нем чувством уныния и грусти. В этом я убедился в ночь проведенную мною в Скутари; мой сон был приятно прерван полуночным пением муэзима, как гармоническим сновидением; в нем выражалось какое-то меланхолическое, таинственное благоговение, которое казалось торжественным излиянием чувств человека среди безмолвия ночи, одетой всей прелестью, под темной синевою безлунного неба, при мерцании звезд, тускло отраженных в море, которое не струилось дыханием ветра и не возмущалось каиками. Я дышал теплым воздухом благодатной ночи юга, и из моего окна искал глазами таинственного певца; он был невидим; один только минарет сомнительно рисовался в сумраке исполинской тенью, от коей лился воздушный концерт молитвы; это неусыпный часовой, стоящий над усыпленным городом, чтобы ночью молиться за него, а днем повторять смертным свое заветное слушай, напоминающее о небе среди забот и треволнений жизни.

Возвратимся к почтенным гостям Абдаллах-эфендия; от любовных песен муэзима[272] расчувствовалось все общество; мудрый хозяин для приятного развлечения поспешил открыть представление карагёза. Уже наступила ночь. Дюжий армянин с двумя помощниками уселся на пол в одном из углов комнаты; развесил преде собою занавесь из белой простыни, и после некоторых приготовлений за занавесью зажглись свечи, а остальная комната покрылась темнотою. Тогда началось грубое представление китайских теней: на простыне показались тени фигур, уродливо вырезанных из картона и управляемых армянским артистом. Константинопольские армяне, самые тяжелые из подданных султана, исключительно занимаются искусствами, служащими к приятному препровождению времени и к развлечению правоверных обществ; они обучают ченки, играют карагёза и служат пехливанами или шутами; кто-то заметил, что они способны к шутовству потому собственно, что надо самому не смеяться, чтобы спешить других. Наш армянин вывел на сцену три главных действующих лица: красавицу, карагеза и хаджи-айвата; два последние соответствуют Арлекину и Пьеро[2 73] национальных представлений итальянцев. Артист переменяя голос говорил за все свои лица; то красавица Дуду показывалась у окошка, и делала глазки карагезу, то хаджи-айват хриплым голосом пел ей свою любовь и подсылал к ней горбящую старуху, то карагез подшучивал над соперником. Варварский цинизм этой пьесы, и в содержании и в разговоре и в различных положениях действующих лиц, превосходил всякую меру. Зрители были вне себя от восхищения; османлы, которые пред тем только стонали и рыдали от любовной песни, теперь во все горло хохотали от грубых неблагопристойностей карагеза. Невозможно согласить писанной нравственности этого народа, имеющего особенное уложение о благопристойности и приличии, со вкусом его к подобным зрелищам. Но если и в том народе, в котором образование было так обильно разлито по всем классам, отчуждение женщин лишало общество той строгой разборчивости вкуса и приличия, которая составляет лучшую черту новейшего образования--то чего ожидать от беседы правоверных и от их увеселений?[274]

Заметим здесь особенную, черту карагеза, потому что карагез есть народный мусульманский водевиль, и в нем отражается народный характер и современная политика. После нагих его цинизмов ничто так не возбуждало всеобщего веселия, как иные двусмысленности касательно преобразований, насмешки над переменами костюмов и косвенные сарказмы над известными лицами Дивана. Карагез всегда играл важную ролю в стамбульской политике, вмешивался в дела Дивана, даже в тайны Сераля, и его тени нередко представляли карикатуру совещаний пашей, и даже домашнюю жизнь и гаремные интриги султанов. Он часто делался орудием недовольных, и в руках янычар служил для направления общественного мнения; словом сказать карагез в Константинополе тоже самое, что журналы в Париже. Махмуд запретил публичные его представления в кофейных домах, где праздные зеваки проводили большую часть своей жизни. Карагез упал при новом порядке вещей; лучшие артисты приняли холодную ванну Босфора; теперь только изредка можно видеть его фарсы, и то в домах[275] частных людей в Скутари, которого азиатский характер лучше сохраняется на азиатской земле, и в который укрываются старые османлы от поветрия стамбульских преобразований; верные обычаям и вкусам своих отцов, они с благоговением живут в тени кипарисов бесконечного кладбища, в коем уснули прежние поколения.