Таким образом праздновалась свадьба молодого офицера в Селамлике, или мужской половине дома; женщины со своей стороны делали тоже в гареме; у них были танцовщицы и певицы и все удовольствия в женском роде; но главный их семейный праздник и лучшее препровождение времени были накануне в бане, где они провели целый день. Отправление невесты в баню накануне брака -- это первое торжество в гареме; оно называется кинна-геджессы, т.е. кинное сходбище, потому что и невеста и все ее подруги должны выкрасить ногти красно-желтой краской, которая называется кинна, и в весьма большом употреблении в гаремах. Впрочем я забыл, что будет крайне оскорбительно для почтенного Абдаллах-эфендия, если я стану говорить здесь о[276] его гареме; и так как он не приглашал меня переступить заветный его порог, и не сообщал мне о происходившем в нем, то вовсе неприлично поднимать таинственную его завесу.
Конец первой части.
ЧАСТЬ 2
ГЛАВА I.
Прилипчивость лени. -- Очерк Леванта. -- Пестрота. -- Древний грек и современный итальянец. -- Неопрятность. -- Стена генуэзцев. -- Судьба кесарей. -- Скука и табак. -- Острог и картина Гоппа. -- Старость и юность. -- Албанцы. -- Аристократия в остроге. -- Религия и прозелитизм.
Есть европейцы, которые живут по нескольку лет в Пере, и не решаются переправиться чрез залив золотого рога и посетить Стамбул. Царственные его холмы лежат пред ними величественным амфитеатром, широкие купола, башни и минареты венчают мусульманский город каменным[2] венцем Цибеллы, и эта чудная мозаика мелких и колоссальных зданий, древних стен и водопроводов обросших садами, массивных базаров и легких азиатских дворцов, стелется пред ними на необозримое пространство, и они каждое утро любуются этим видом с высоты Перского холма, и с истинно турецким бесстрастием не решаются заглянуть в таинственную внутренность Стамбула. Может быть воздух Востока внушает в посетителей Восточное равнодушие ко всему, может быть турецкое безстрастие прилипчиво, как турецкая чума. Удивительное явление! Европейцы в азиатских городах почти всегда представляют чудные крайности: или мечутся с предприимчивостью и неутомимостью искателей приключений, или предались глупой лени азиата. В Галате увидите пеструю толпу со всех концов христианского мира, которая с меркантильной заботливостью на лицах, с беспокойным взором, усталая толпится в грязных улицах, базарах и пристанях, шепчется на двадцати языках столпотворения, торгуется с шкиперами, бранится с факторами, нагружает, выгружает с какою то[3] судорожною торопливостью, со всей мелочной деятельностью человека в житейских его заботах. Эта часть города сохраняет, во всей первоначальной пестроте своего древнего населения, суетно предприимчивый дух торговых республик Италии. Это не Восток, не мусульманский город, а то что Европа назвала Левантом; -- случайный сброд итальянцев, немцев, славян Адриатического залива, греков с Ионических островов, французов, испанцев, англичан, шведов и американцев; между ними исчезают почти коренные жители Востока, или служат только для живописной обстановки разнонародных групп на всемирной биржи Галатьи. Потому что вся Галата, душная, темная, крикливая, представляет В огромном размере торговую биржу, пред коей стоят две тысячи кораблей, под флагами всех возможных цветов, готовые отплыть во все концы земного шара.
Я любил в моем воображении сравнивать эту картину с колониями древнего мира, расположенными на сих же берегах от Геллеспонта до Тавриды. И в те века как и теперь не было суждено коренным их[4] жителям быть действователями собственной своей промышленности. Здесь сходились народы предприимчивой Греции, мореплаватели Финикии, Карфагена и Сицилии с народами внутренней Азии, на беспрерывную ярмарку. Промышленный рой чужеземцев жужжал среди колоний на всех наречиях древнего мира; гармонический язык Ионии сливался с гортанным выговором Африки и с языками азиатских племен; тога афинянина красиво драпировалась среди ярких цветов восточных костюмов; живость Элленических племен представляла разительную противоположность с наследственным спокойствием азиата; так и теперь в базарах Галаты узнаете по быстрым телодвижениям, по выразительности жестов, по разговору подобному речитативам итальянской оперы, жителя Неаполя или Венеции, когда он, в куртке моряка, в широкой соломенной шляпе, толкует, на испорченном наречии своего поэтического языка, о цене сала и сельдей с тучным армянским фактором, которого каменная недвижность представляет разительный контраст с гримасной живостью итальянца.[5]
Не знаю впрочем были ли в древности города этих колоний так неопрятны, как нынешняя Галата. Теснота улиц, которые со времени взятия Константинополя не были ни перемощены ни вычищены, и без проливных дождей были бы совершенно непроходимы, отвратительное зловоние многих узких переулков, за коими режут баранов, или выделывают кожи, и среди коих расположились семьи собак кругом падины, длинный крикливый рынок, наваленный овощами, рыбой и грязной толпою народа -- вот первая картина вас ожидающая, когда по прибытии в Константинополь ваша шлюпка причалит к пристани Галаты, и ваше воображение, еще сохраняя роскошные впечатления панорамы Стамбула и Босфора, коею любовались с палубы корабля, представить вам эту страну подобной плодам берегов Мертвого Моря, прекрасным снаружи-- и наполненным гадинами. Не один путешественник, проходя в первый раз зловонную Галату, от души жалел зачем не простился с этой страною после первого взгляда на нее с корабля, и не уехал с Босфора, как тот англичанин, который быв[6] предуведомлен о картинах ожидавших его на берегу, остался безвыездно несколько дней на корабль, в ожидании попутного ветра, и поплыл обратно, чтобы сохранить таким образом несравненное впечатление панорамы Константинополя и Босфора в ее магическом совершенстве. После роскошного простора видов и картин, среди коих разгульно блуждали ваши взоры от пейзажа в пейзаж, от причудливой архитектуры киосок, от свежести садов и от необъятных мраморных масс мечетей в дрожащее их отражение в волнах, и в глубокий купол неба, -- вы стеснены в узких улицах, ваше зрение страдает от пасмурного цвета уродливых зданий, ваш слух от крикливых продавцов, и более всего ваше дыхание, ваше обоняние от духоты, которая как зараза впилась в улицы Галаты. Все ваши впечатления безжалостно убиты; вы хотите утешиться блестящим колоритом неизменного, неба, и спросить: ужели это та самая страна, которую обегали недавно ваши очарованные взоры! --что же? -- так как живительное дыхание Босфорских зефиров не долетает до этих мест, так как виды[7] берегов, и моря закрылись ветхими кучами домов в извивистых улицах, так и небо заслонилось высокими зданиями, и едва просвечивается его узкая полоса в изломанной раме широких карнизов, далеко выдавшихся над домами.
Местами среди домов показывается старинная крепостная стена, построенная генуэзцами, и вы проходите под воротами которые никогда не запираются. Она остается дряхлым, разорванным памятником мореходной республики; в одном из ее углов поднимается тяжелая башня, на коей во времена владычества Генуи развивался ее алый крест на супротив устарелых орлов Византии. Местами стена совершенно развалилась; ее материалы послужили для построения новых домов и мечетей; каждая развалина, оставленная как след прешедших народов, служит каменоломней для народов заступивших их место. Большей частью прилеплены к стене в обеих сторон дома, коих кровли составляют над нею пестрый венец.
Было время когда эта грязная, меркантильная Галата, составлявшая вместе с холмом Перы Х III и последний регион[8] Константинополя, предписывала законы Всемирной столице. Купеческое племя генуэзцев и венециан успело выпросить, потом купить, потом завоевать привилегии, которые давали им в полное владение это предместье. Правда, они признавали себя вассалами Императорской короны, так как Венеция в старину признавала себя под бессильным скипетром Кесарей; но когда их метрополии располагали судьбами Империи, повиновение коммерческих колоний состояло в пустых обрядах, коими могущественное племя купцов льстило византийской гордости. Когда Михаил Палсолог изгнал из Константинополя Балдуина II, последнего из французских императоров дома Куртеней (1264), он, в ознаменование своей признательности генуэзцам, за оказанное ему пособие, подарил им Галату, разрушив прежде ее укрепления. В эту эпоху глашата и возвещали народу, что одни императорские эдикты внушали врагам Империи более страха, нежели самые многочисленные войска; а императоры искали золота у торговых республик, и воинов для защиты престола-- в сброде искателей приключений; для удовлетворения первых--своих алчных[9] заимодавцев, они дарили и продавали участки своей Империи, и рвали лоскутья распадавшейся порфиры; а наемные телохранители сами, как хищные звери, терзали злополучную Империю. Византийское тщеславие утешалось призраком древнего величия; Палсолог требовал у генуэзцев только, чтобы их Подеста, или правитель колонии назначенный от республики, по прибытии в Константинополь дважды преклонял колено в Аудиенц-зале, и потом целовал руку и ногу Кесаря; сенаторы генуэзские должны были соблюдать тот же обряд при своем представлении, а генуэзские корабли, проходя под окнами дворца, должны были приветствовать восклицаниями..... (Этот любопытный трактат, который более говорит о состоянии Империи в ту эпоху и о духе императоров, нежели целые тома комментарий, сохранен у Пахимера и у Грегораса.)