Вскоре потом ударили новые тревоги, и междоусобие двух Андроников, комм воспользовались венецианцы, чтобы вмешаться в шаткие судьбы Империи, подало повод генуэзцам обвести стеною Галату; тогда дерзость этих купцов скинула личину ; они вели войну с[10] вечными своими соперниками венецианцами в глазах греческого императора, в его столице; однажды даже хотели арестовать самого императора за долги. Но несколько генуэзцев с храбрым Джустиниани были единственными представителями христианской Европы при великой драме, которая решала судьбы Востока. Самые исторические воспоминания Галаты внушают мрачное впечатление: я спешил на холм Перы, чтобы с высоты его насладиться вновь видом Стамбула, который открылся моим усталым взорам в раме могильных кипарисов и развалин, оставленных недавним пожаром. Других впечатлений я в Пере не искал; летнее пребывание здесь наводит убийственную скуку; лучшее общество-- европейские миссии проводят лето на Босфоре; остается один торгующий класс; немногие европейцы поселенные здесь так свыклись с праздным спокойствием азиата, так довольны вечерней прогулкой на кладбище, что не чувствуют ни скуки, ни лишения общества. Когда я спрашивал: где вы проводите вечер? -- Всегдашний ответ был: просижу у себя, выкурю трубку табаку; и советовали мне[11] дедашь тоже. В продолжение немногих дней проведенных мною в Пере, после долгих моих прогулок в Стамбуле и в окрестностях, я был в необходимости довольствоваться одним вечерним развлечением трубки, и как говорят Осмаилы "разгонять облако скуки облаками дыма".
Я осмотрел арсенал, и за умеренную плату получил позволение войти во внутренность адмиралтейского острога, об котором носится в Европе столько ужасных слухов. Мое воображение живо хранило еще мрачное описание этих мест в прекрасном романе Гоппа. Высокие стены, мрачные своды и башни, подземные ходы, и среди всего этого поражающий звук цепей и стон страдальца -- вот картина, оставленная в моей памяти по прочтении Анастасия, и теперь получившая новую жизнь, когда я готовился вступить в это жилище страдания. Но вообразите себе стены, не многим высшее того забора, чрез который в детстве случалось вам украдкой перепрыгнуть за грушами, деревянные ворота, под ними на циновке несколько грязных солдат, потом обширный двор, и в нем сотни две или три[12] преступников. Не знаю, что я почувствовал при виде этой прозаической тюрьмы, которая подала повод к прекрасным описаниям английского романиста, и не стоит ни одной из тюрем оставленных венецианцами в крепостях, и напоминающих во всех местах, где простиралось владычество республиканской инквизиции, свинцовые чердаки и колодцы Св. Марка (I piombi, i pozzi--так назывались тюрьмы Инквизиции; первые были ничто иное кик тесные чердаки, покрытые свинцом, в которых мучились заключенные от солнечного зноя; вторые -- узкие, сырые подземелья. Я видел подобные тюрьмы, в которых едва мог поместиться человек; в гнилом иь воздухе страдания несчастных оканчивались только с жизнью. Были люди, которые прожили в этих тюрьмах 40 лет.). И здесь меня ожидали картины несчастия, страдания и порока, но они не носили на себе печати поэтического ужаса.
Преступники употребляются в арсенальских работах; в это время они гуляли, или лежа на солнце отдыхали. Все были в кандалах, и даже некоторые из них связаны попарно тяжелыми и короткими цепями; один не мог сделать малейшего движения, не тревожа товарища своих страданий. В одной[13] подобной группе поразило меня соединение старика, с длинной белой бородою, с ясным лицом, цветущим под румянцем здоровья, и с взглядом, в косм изображалась спокойная вера в предопределение, презирающая всякое земное утешение, и молодого страдальца, измученного долгой неволей, одержимого сильной лихорадкой, и убитого под бременем своих страданий нравственных и физических. Две эпохи страдальческой жизни сближались здесь между цепями в разительной противоположности; старость в самой неволе проявлялась во всей своей величественной красоте, исполненная жизни и утешенная верою, а юность -- изнеможенная, бледная, и лишенная даже подпоры мусульманского фатализма. Это были янычары, осужденные кончить жизнь в неволе адмиралтейского острога; почти половина преступников принадлежала к разрушенному оджаку. Большая часть из них, казалось, свыклись с новым родом жизни, и преспокойно курили трубки; ибо в Турции нет места, в которое не проникла бы благодетельная выдумка диких американцев, для утешения человечества.[14]
Более всех преступников заключенных в остроге меня поразили своими физиономиями албанцы, посланные из Румелии Верховным Визирем за бунты, и за то, что не хотели променять свою красивую фустанелу, классическую драпировку Гомеровых героев, на прозаический костюм Магометовых победоносных воинов. И в кандалах силились они сохранить гордую поступь горцев; их сухая улыбка напоминала воинов Аларика, привыкших услаждать взоры видом областей усеянных развалинами.
Посреди острога поднимается старое, уродливое здание, в котором проводят ночь преступники; верхний этаж назначен для мусульман, нижний для других народов подвластных Порте; привилегированная нация и в цепях не расстается с аристократическими своими притязаниями. -- Чрез все здание проходит узкий коридор; одно это место покрыто вечным мраком, и внушает некоторый ужас, согласный с впечатлениями тюрьмы. Но этот коридор служит рынком, и в его впотьмах при бледной лампаде, преступники покупают свои провизии; правительство дает им по[15] фунту хлеба и по кружке воды; частные подаяния и пособия, посылаемые в особенности христианам от их церквей, доставляют им средства существования; более достаточные из них могут за несколько пар услаждать свою неволю чашкой аравийского нектара.
В глубине черной перспективы коридора падает сомнительная полоса света, как луч надежды среда печалей и страданий; там укрылась небольшая греческая церковь, и этот свет,-- небесный свет той религии, которая не покидает несчастливца отчужденного от общества, и приносит ему свои чистые утешения, и подкрепляет его веру, и внушает ему лучшие надежды. Старый священник читал молитвы по усопшем; около сорока человеке греков, албанцев, босняков, болгар-- всех народов, соединенных у алтаря православной Церкви и связанных узами несчастия и неволи в одно семейство, окружали гроб почившего страдальца. Не знаю были ли эти люди преступники,--но пред величием скорби и молитвы я видел в них только стадо христиан, и принял участие в их молитве. Я[16] говорил потом с священником, которому греческий Патриарх вверил, по собственному его вызову это высокое и истинно христианское место. Что может быть прекраснее и благороднее самоотвержения человека, который решился поселиться в это жилище страдания и порока, разделять неволю преступников, быть постоянным свидетелем явлений, которые приводят вас в содрогание при одном воспоминании, терпеть от варварства и фанатизма турецкой стражи -- и это все без всякой земной цели, без всякого земного возмездия! Так как в политическом мире, в эпохи народных бед и скорби, обыкновенно являются великие характеры и высокие призвания, так и в жизни народа, подле картины порока и страдания, светится утешительная картина добродетели.
Здесь и католики имели прежде свою капеллу; но дух прозелитизма, одушевлявший их миссионеров, нарушал даже могильное спокойствие этой темницы, и турки наконец их выгнали. Турки не имеют мечети в остроге; что может сказать страдальцу религия, Магомета? Какое утешение дать человеку, который[17] прежде всего должен верить, что час его заключения и его освобождения, и все что он терпит давно начертаны в книге судеб, а он -- одно слепое орудие неизменного рока?
Если адмиралтейский острог обманывает ваши ожидания в отношении к ужасу, за то с другой стороны отвратительная неопрятность, царствующая во всех углах, превосходит всякое описание, Здесь свирепствуют многие болезни; я видел несчастных, которые в сильном пароксизме лежали в грязи и грелись на солнце, едва прикрывая лохмотьями свою наготу; многие были заняты истреблением гадин, которые ползали на живых их трупах; иные протягивали руку, прося подаяния; я просил священника раздать несколько серебряных монет более достойным сострадания между ними.
Адмиралтейский острог заменяет в Константинополе ссылку на галеры; сюда посылаются преступники всех народов подвластных Порте, и даже европейцы, в особенности, итальянские моряки осужденные консулали своих наций; в разнонародной толпе преступников показывалось несколько бродяг в[18] круглых шляпах. Духовные Главы греков, армян и евреев, облеченные в Турции и гражданскою властью над своим стадом, посылают также в острог за важные преступления, иногда на определенное время, иногда на всю жизнь.