Часа два спустя появился Жеромъ, который, очевидно, съ трудомъ продралъ глаза. Поздоровавшись со мной нѣсколько вялымъ тономъ, онъ подошелъ и, заглянувъ черезъ мое плечо, замѣтилъ, что на моемъ рисункѣ пальцы точно отморожены, стеръ два злополучныхъ пальца, но не нарисовалъ вмѣсто нихъ другихъ. Послѣ этого, онъ какъ будто позабылъ о моемъ существованіи и занялся переборкой портфелей, изъ которыхъ высыпалъ рисунки, бранился, и опять складывалъ ихъ въ портфель.
Въ общемъ я не былъ недоволенъ первымъ днемъ, проведеннымъ въ мастерской. Я выучился двумъ латинскимъ словамъ и узналъ, что то, что я называлъ до сихъ поръ щиколодкой, называется... но, увы! я давно уже позабылъ свою латынь и намять не подсказываетъ мнѣ даже и того, какъ по-латыни мизинецъ.
Правда, что къ вечеру отъ моего рисунка оставалось только два пальца, но что за дѣло, что бумага моя была бѣдна штрихами, когда мой умъ обогатился новыми свѣденіями. Я чувствовалъ, что на слѣдующій день совсѣмъ иначе примусь за свою ногу.
Когда я пришелъ на другой день, то дверь на чердакъ была заперта, и прошло съ полчаса прежде, нежели отвѣтили на мой скромный стукъ. Наконецъ, дверь отворилъ, вѣроятно, Жеромъ, который, однако, немедленно послѣ того, какъ повернулъ ключъ въ замкѣ, отретировался въ спальную, прокричалъ мнѣ, что мнѣ ничего иного не требуется, какъ продолжать этюдъ ноги, le pied d'Hercule, называлъ онъ ее, но я сомнѣваюсь, чтобы Геркулесъ имѣлъ съ нею что-либо общее.
-- Vous trouverez tout,-- объявилъ онъ и скрылся.
Я дѣйствительно нашелъ все, вѣдь не даромъ же въ Библіи сказано: ищите и обрящете. Спустя полчаса, проведенныхъ въ поискахъ, я разъискалъ ногу Геркулеса, служившую подпоркой сломанному мольберту, который безъ нея повалился на бокъ; но, увы! рисунокъ мой исчезъ безслѣдно. Однако, я настолько уже набрался смѣлости, что самъ взялъ бумагу и уголь, какъ только успѣлъ найти ихъ, и съ ослинымъ терпѣніемъ моей расы принялся за изображеніе четырехъ съ половиной пальцевъ, составлявшихъ въ настоящее время цѣль моихъ стремленій.
Этотъ день печально протекъ для меня. Я испыталъ нѣсколько разочарованій, благодаря своему любопытству, такъ какъ въ продолженіе долгихъ часовъ отсутствія моихъ учителей, я безразсудно приподнималъ драпировки, казавшіяся мнѣ такими таинственными. Подъ одной изъ нихъ, изъ краснаго бархата, я открылъ цѣлую груду пустыхъ бутылокъ и одну полную; на всѣхъ красовалось слово "коньякъ"; въ другомъ углу, подъ обрывками кружевъ, я нашелъ рулетку и нѣсколько колодъ грязныхъ картъ. Но всего чувствительнѣе былъ ударъ для моей поэтической натуры, когда почтительно снявъ "египетскій плащъ" съ маннекена, котораго я до сихъ поръ принималъ за библейскаго патріарха, я увидѣлъ, что онъ долженъ былъ изображать танцовщицу, готовившуюся произвести антрша.
Это открытіе такъ повліяло на меня, что мой рисунокъ сильно пострадалъ.
Ланишъ не показывался во весь этотъ день; Жеромъ заглядывалъ по временамъ въ комнату и въ неопредѣленныхъ выраженіяхъ поощрялъ меня.
На третій день и многіе дни затѣмъ, дверь оставалась незапертой для моего удобства и удобства моихъ учителей. Полдня обыкновенно я проводилъ въ уединеніи. Мастерская и все, что въ ней находилось, было предоставлено въ мое полное распоряженіе; я могъ набить карманы рисунками или подбить рукава эскизами, и ничто, кромѣ честности, не мѣшало мнѣ унести маннекенъ или удрать со скелетомъ. Непостижимыя драпировки, носившія звучныя имена "сирійскаго шарфа", "индійскаго покрывала", "турецкаго кафтана", не располагались больше такимъ живописнымъ манеромъ; бутылки стояли на виду и даже балетная фигурантка, отбросивъ всякую скрытность, готовилась на моихъ глазахъ произвести антрша; о маркизѣ, оказавшемъ такую неоцѣненную услугу моимъ учителямъ, уже больше не упоминалось въ разговорѣ; куплеты распѣвались при мнѣ, лукъ жарился у меня подъ носомъ и меня даже имъ угощали.