Моя ловля оказалась удачной, какъ и всякая вообще запрещенная ловля. Я поймалъ пять великолѣпныхъ раковъ. Правда, что моей правой рукѣ очень больно досталось отъ раковыхъ клешней, что рукавъ моего сюртука весь замокъ, а дядя выдралъ меня за уши, когда я вернулся, но всѣ эти обстоятельства нисколько меня не смутили. И только когда пришелъ моментъ поднести раковъ сестрицѣ, прежняя дикая застѣнчивость снова овладѣла мной. Она должна была прійти послѣ полудня, и испугавшись, какъ бы она не подумала, что я для нея такъ старался, я съѣлъ двухъ раковъ самъ, а остальныхъ выбросилъ за окно. Когда она увидѣла раковыя скорлупки у меня на тарелкѣ и попеняла мнѣ за то, что я ей не оставилъ раковъ, я назвалъ ее жадной дѣвчонкой, а когда она ушла, я заперся въ своей комнатѣ и цѣлый часъ обсуждалъ, что мнѣ теперь дѣлать: выброситься въ окно или повѣситься на крючкѣ, вбитомъ по срединѣ моего потолка. Къ счастью крючекъ, очевидно, не вынесъ бы тяжести моего тѣла, а нѣсколько ящиковъ съ полотнами, только-что привезенныхъ и поставленныхъ на дворѣ подъ моимъ окномъ, заставили меня отказаться отъ второй мысли. Я могъ не до смерти убиться, упавъ на нихъ, а остаться калѣкой на всю жизнь мнѣ не хотѣлось.
Вскорѣ послѣ исторіи съ моими раками бѣлокурая Гильда и сбѣжала изъ дому. Она не проронила ни словечка о своихъ намѣреніяхъ ни мнѣ, ни дядѣ, не жаловалась на дурное обращеніе мачихи; только щеки ея поблѣднѣли за послѣднее время, а глаза стали серьезнѣе, и въ одно прекрасное утро мы узнали, что она сбѣжала. Прошло нѣсколько дней прежде нежели она подала о себѣ вѣсточку, но затѣмъ пришло отъ нея нѣсколько строкъ на имя дяди, въ которыхъ она извѣщала его, что находится въ безопасности и торжественно клялась, что при первой же попыткѣ разъискать ее -- лишить себя жизни. Почтовый штемпель на письмѣ былъ изъ пограничнаго нѣмецкаго городка, одной изъ станцій на пути въ Парижъ, и на основаніи этого обстоятельства, а также припоминая разныя ея прежнія слова, я рѣшилъ, что если ее можно найти, то слѣдуетъ искать въ Парижѣ.
Всю дорогу я составлялъ планы на счетъ будущаго. Эти планы были просты: стать знаменитымъ живописцемъ, разъискать двоюродную сестрицу и, привезя ее домой, повергнуть къ ея ногамъ свое сердце и нажитое богатство. Планъ этотъ казался очень простъ за прилавкомъ дядюшки и все еще не представлялся особенно сложнымъ, когда я ѣхалъ въ вагонѣ. Но когда я очутился въ вихрѣ экипажей и пѣшеходовъ, который называется Парижемъ, мои идеи стали не такъ отчетливы, и все, что я сознавалъ въ эту минуту -- это, какъ бы мнѣ остаться цѣлымъ и невредимымъ и не быть сметеннымъ потовомъ жизни, къ которому меня не приготовила самая смѣлая фантазія.
На другое утро послѣ моего пріѣзда я настолько пришелъ въ себя, чтобы освѣдомиться о квартирѣ моихъ будущихъ учителей, двухъ блестящихъ геніевъ, которые должны были освѣтить мой путь къ искусству. Не скажу, сколько разъ мнѣ пришлось повторить мой вопросъ, прежде нежели я достигъ мѣста своего назначенія; но, какъ бы то ни было, я достигъ его наконецъ.
Кварталъ, гдѣ проживали геніи-пріятели, былъ отдаленный. Пройдя съ полдесятка улицъ, съ очень дурнымъ запахомъ, я увидѣлъ на одной, гдѣ пахло всего хуже, названіе, обозначенное на рекомендательномъ письмѣ, которое я крѣпко зажалъ въ рукѣ. Ничего не зная о привычкахъ геніевъ, кромѣ того, что они эксцентричны, я не нашелъ страннымъ, что такіе замѣчательные художники живутъ въ такомъ кварталѣ. Когда я подошелъ къ дому No 53, цѣли моего назначенія, сердце мое сильно забилось, я съ благоговѣніемъ ступалъ по расколотымъ кирпичамъ, которыми вымощенъ былъ дворъ, и даже къ огрызкамъ моркови, покрывавшимъ его, относился съ почтеніемъ.
Первое лицо, встрѣченное мной, была прачка, которая, однако, своей персоной отнюдь не доказывала большого знакомства съ мыломъ или водой. У этой особы я спросилъ дрожащимъ голосомъ, гдѣ живутъ живописцы, гг. Ланитъ и Фуршонъ.
-- Plus haut!-- былъ отвѣть, и она ткнула вверхъ брускомъ мыла.
Послѣ этого я поднялся по нѣсколькимъ поворотамъ лѣстницы, стучалъ въ нѣсколько дверей, испугалъ крысъ, кормившихся обрѣзками овощей, которыми, казалось, домъ осыпанъ былъ сверху и до низу, подобно тому, какъ процессію осыпаютъ цвѣтами, и постоянно слышалъ слова:-- Plus haut!
Наконецъ, казалось, что выше и идти некуда. Правда, была еще лѣстница надъ моей головой, но она, очевидно, вела на чердакъ, а я не могъ предположить, чтобы мои учителя тамъ жили. Но, что кто-то тамъ жилъ, было очевидно, такъ какъ запахъ лука доносился съ этихъ высотъ и чей-то звучный голосъ напѣвалъ пѣсенку, нѣсколько двусмысленнаго, какъ мнѣ показалось, содержанія. Я готовился въ отчаяніи уже спуститься съ лѣстницы, какъ вдругъ пѣсенка оборвалась среди какого-то шипящаго и свистящаго шума и кто-то сказалъ:
-- Погляди-ка на луковицы, Жеромъ, онѣ всѣ на полу.