"Полно, братецъ, что за безпокойство между родными!-- Что, видно соскучился въ деревнѣ, и пріѣхалъ повеселиться съ нами? Дѣло хорошее; только теперь въ Москвѣ не то, что бывало прежде: какъ-то стали всѣ поразсчетливѣе; однакожъ, есть еще нѣкоторые домы, гдѣ живутъ по старинному. Я тебя познакомлю, и мы вмѣстѣ повеселимся. Сегодня у насъ вторникъ; я запишу тебя съ вечера въ Англійскій Клубъ; завтра тамъ будемъ мы обѣдать; ты найдешь старыхъ знакомыхъ. Но, извини, братъ, мнѣ пора ѣхать. Я дома у себя стола не держу да холостому человѣку и не нужно. Тому кто играетъ въ вистъ, или въ мушку, во многихъ домахъ рады.-- Ежели будешь въ театрѣ, тамъ увидимся; теперь мнѣ нѣкогда -- прощай до свиданія."
Совѣты Софьи не изгладились изъ сердца Аглаева. Онъ рѣшительно расположился жить сколько возможно умѣреннѣе, не дѣлать никакихъ издержекъ, и даже не нанимать лошадей. Передъ отъѣздомъ, еще бесѣдовалъ онъ съ Софьей, и разсчитывалъ, что поѣздка его почти ничего не будетъ стоить. Тотчасъ по прибытіи въ Москву онъ увидѣлъ, что ошибся въ своемъ соображеніи. Почтенный дядюшка объявилъ ему, что никогда дома не обѣдаетъ, слѣдовательно, кушать ему должно будетъ на свой счетъ. Но на это, думалъ Аглаевъ, я истрачу бездѣлицу; отыщу старыхъ знакомыхъ, и вѣрно многіе будутъ приглашать меня. Впрочемъ, куда, кажется, еще тратить деньги? Ежели сошью новый Фракъ, то это необходимо и въ деревнѣ. Такимъ образомъ, исполняя рѣшительное намѣреніе беречь деньги, отправился онъ пѣшкомъ къ старому дядѣ, на котораго возлагалъ всю надежду.
Съ трепетомъ и сильнымъ біеніемъ сердца приближился онъ къ дому его. "Отъ этого стараго, грубаго скупца зависитъ судьба моя" -- думалъ Аглаевъ. "Ежели-бы не крайность, то никогда нога моя не была-бы у него бъ домѣ! Но -- дѣлать нѣчего: надобно преодолѣть себя, выслушать съ терпѣніемъ его глупыя наставленія, вытерпѣть упреки, что я мотъ, сидѣть съ нимъ по нѣскольку часовъ вдвоемъ, смотрѣть, какъ онъ раскладываетъ гранъ-пасьянсъ, и слушать брань его съ людьми. Такъ и быть -- вооружусь терпѣніемъ.... Но ежели онъ уже умеръ, и ничего по духовной своей не оставилъ: что тогда дѣлать?" Эта мысль заставила Аглаева содрогнуться. Онъ невольно остановился передъ домомъ. Какъ будто нарочно, ворота и окна были закрыты, и никого не видать было на дворѣ. Съ стѣсненнымъ сердцемъ, и съ какимъ-то мрачнымъ предчувствіемъ, взошелъ Аглаевъ на крыльцо.
Ни въ передней, ни въ обширной залѣ, не встрѣтилъ онъ ни одного человѣка; всѣ двери въ комнатахъ были отворены настежь; вездѣ видны были нечистота и безпорядокъ. Въ буфетѣ услышалъ онъ стукъ, и вошелъ туда; тамъ наконецъ отыскалъ онъ стараго, знакомаго ему слугу, который держалъ на рукахъ запачканнаго ребенка, и кормилъ его остатками отъ стола.
"А, здравствуйте, батюшка Петръ Ѳедоровичъ!" -- сказалъ слуга.-- "Давно-ли пожаловали къ намъ, въ Москву?" -- Только сегодня. Что дядюшка?-- "Очень боленъ." -- Доложи ему обо мнѣ.-- "Извольте; но самъ я войдти къ нему не смѣю, а скажу Марѳѣ Лаврентьевнѣ." -- Какая Марѳа Лаврентьевна? Неуже-ли тетушка моя, Лукавина?-- "Она, батюшка, она сама; теперь она наша госпожа. Со времени болѣзни дядюшки совсѣмъ переселилась она сюда, взяла къ себѣ ключи, и, кажется, все ей достанется." -- Какъ? Съ какой стати? Она самая дальняя родственница, правнучатная сестра дядюшки.--
"Такъ; но она все прибрала въ свои руки, а на васъ дядюшка очень гнѣвается."
-- За что? Чѣмъ могъ я надосадить ему?
"Онъ изволилъ еще прежде говорить, что вы совсѣмъ его забыли, и давно не писали."
-- Какъ не писалъ? Напротивъ: отъ него не получилъ я отвѣта ни на одно письмо мое; но, видно, почтенная тетушка все это обработала!-- "Притомъ же она сказывала ему, что будто ваше имѣніе за долги назначено въ продажу; это еще пуще его взбѣсило. Онъ пошелъ видно весь въ отца -- сказалъ дядюшка. Тотъ промотался, и сынокъ, видно, такой-же негодяй; но нѣтъ, я этому моту ничего не оставлю -- прибавилъ онъ съ досадою.-- Марѳа Лаврентьевна съ тѣхъ поръ чаще стала ѣздить къ намъ, а со времени болѣзни барина совсѣмъ переселилась. Я самъ слышалъ, какъ она при мнѣ изволила говоритъ, что дядюшка отдалъ ей все по духовной, а вамъ ничего отказано не будетъ."
Какъ громомъ пораженъ былъ Аглаевъ сими словами. Между тѣмъ слуга пошелъ докладывать объ его пріѣздѣ. Онъ слышалъ, это Марѳа Лаврентьевна громогласно приказывала объявишь, это дядюшка почиваетъ, и принять его не можетъ. Но въ тоже время Аглаевъ услышалъ стукъ отъ упавшей чашки, или стакана. Дядя его, какимъ-то дикимъ, невнятнымъ голосомъ, ворчалъ и бранился за неосторожность. Послѣ сего, увѣрясь, что старикъ не спитъ, Аглаевъ вошелъ прямо къ нему въ комнату.