При этихъ словахъ ужасъ изобразился на лицахъ всѣхъ, стоявшихъ въ воротахъ; они замерли на своихъ мѣстахъ, и Богъ знаетъ сколько времени простояли бы, если бы разсказъ испуганнаго стража не заставилъ ихъ столпиться вокругъ него, съ жадностью слушая каждое его слово.
-- Простите меня, господа,-- повторялъ несчастный тюремщикъ: -- я не скрою отъ васъ ничего, хотя бы что и говорило противъ меня. Я не могу объяснить почему, но только мнѣ все казалось, что эта исторія съ пустымъ вооруженіемъ не что иное, какъ басня, придуманная для того, чтобы выгородить какого нибудь знатнаго барина, котораго какія-нибудь высшія государственныя соображенія не позволяютъ ни вывести на чистую воду, ни наказать.
При этомъ убѣжденіи я и остался, въ чемъ меня поддерживала еще неподвижность вооруженія, послѣ того какъ собраніе вторично принесло его въ тюрьму. Тщетно я тихонько вставалъ по ночамъ и старался подстеречь тайну, если только она существуетъ, прикладываясь ухомъ къ замочной скважинѣ, продѣланной въ желѣзной двери его темницы,-- не было слышно ни единаго звука. Тщетно разсматривалъ я его сквозь маленькую дырку, просверленную въ стѣнѣ, оно лежало на соломѣ въ одномъ изъ самыхъ темныхъ угловъ и день ото днноставалось все въ томъ же видѣ.
Наконецъ, однажды ночью, подстрекаемый любопытствомъ и рѣшившись убѣдиться лично въ томъ, что этотъ предметъ всеобщаго ужаса не заключалъ въ себѣ ничего таинственнаго,-- я зажегъ фонарь, спустился въ тюрьму, отодвинулъ ея двойные засовы и вошелъ до такой стенени увѣренный въ томъ, что всѣ разсказы про вооруженіе были пустымт сказками, что даже, можетъ быть, не особенно крѣпко заперъ двери за собою; иначе я бы никогда этого не сдѣлалъ. Едва я прошелъ нѣсколько шаговъ, какъ мой фонарь погасъ самъ собою, зубы у меня застучали и волосы стали дыбомъ на головѣ. Среди глубокой тишины, окружавшей меня, я вдругъ услышамъ звонъ желѣзныхъ латъ, которыя двигались и стучали въ темнотѣ, собираясь вмѣстѣ.
Первымъ моимъ движеніемъ было броситься къ выходу, чтобы загородить дорогу, но едва взялся я за дверь, какъ почувствовалъ на плечѣ прикосновеніе огромной руки, закованной въ желѣзную перчатку; она потрясла меня со страшной силой и опрокинула на порогѣ. Тамъ пролежалъ я до слѣдующаго утра, тамъ и нашли меня мои слуги, лежащимъ безъ чувствъ.
Придя въ себя, я вспомнилъ, что вслѣдъ за моимъ паденіемъ до меня смутно доносился гулъ тяжелыхъ шаговъ, сопровождаемый звономъ шпоръ, и что, мало по малу, они удалились и затихли.
Когда тюремщикъ кончилъ свой разсказъ, воцарилось глубокое молчаніе, за которымъ сейчасъ же послѣдовалъ цѣлый адскій концертъ жалобъ, криковъ и угрозъ.
Миролюбивымъ гражданамъ стоило большого труда уговорить народъ, который выходилъ изъ себя и требовалъ смерти того, кто былъ причиной новаго бѣдствія.
Наконецъ удалось усмирить волненіе, и стали приготовляться къ новому преслѣдованію. Оно увѣнчалось успѣхомъ.
Черезъ нѣсколько времени вооруженіе снова очутилось во власти своихъ преслѣдователей. Чудотворная молитва была уже всѣмъ извѣстна, и, съ помощью св. Варѳоломея, дѣло было уже не такъ трудно. Но это было еще не все: оставалось удержать пойманное вооруженіе. Наирасно пробовали вѣшать его на висѣлицу, напрасно прилагались самыя неусыпныя старанія и надзоръ для того, чтобы ему помѣшать разгуливать по бѣлому свѣту. Даже, когда вооруженіе было разобрано по частямъ, стоило ему хоть капельку свѣта, и оно мигомъ силачивалось и потихоньку, полегоньку пускалось въ путь и начинало свои странствія по горамъ и по доламъ.