Глава XX
Рыбная ловля. — Переселенцы. — «Большевистские жестокости».
По возвращении в Самару я узнал, что если я подожду несколько дней, моими попутчиками в Москву будут Петров и два его товарища, ехавшие туда по поручению местной власти. Мне позволили ночевать на волжском пароходе, стоявшем у пристани. Мне сказали, что так мне будет удобнее, чем если меня устроят в городе. Я таким образом пользовался гостеприимством союза рабочих речного транспорта, который объединял в это время весь волжский флот.
Каждый день я получал неизменную, но изрядную порцию хлеба, масла, яиц и редисок. Все это мне приносил товарищ, которого в капиталистических странах назвали бы пароходной прислугой. Он и еще два-три человека тоже спали на пароходе. Я занимал каюту первого класса (минус все старые подушки и тому подобное), но спал я на палубе. В сумерках и на рассвете появлялась масса злых комаров; но я закрывался своим шелковым платком таким образом, чтобы защитить все обнаженные места, кроме кончика носа.
Это были скучные дни, но я коротал время, пополняя заметки, которые я делал в деревне Озеро и в дороге (все свои наблюдения я записывал на месте), и наблюдал окружающую меня жизнь.
Я иногда часами наблюдал одного человека, который с берега ловил рыбу сетью, привязанной к обручу, прикрепленному к длинному шесту. Сеть была так устроена, что она прямо погружалась в воду и потом распространялась по дну. Рыболов держал свою сеть навстречу течению, которое постепенно погружало ее на дно, и затем сеть вытаскивалась. Ни разу я не видел, чтобы в сеть попалась хотя бы одна рыба. Я думаю, что если, бы я обратился к нему, он ответил бы мне обычным словом: «ничего». Можно написать целую книгу об этом слове. Его часто переводят: «не важно», «все равно». Насколько я знаю, оно выражает, что угодно, кроме, быть может, восторженного согласия или протеста. Оно может обозначать: «ничего в особенности», «я не знаю», «ну ладно», «это меня не касается», «довольно хорошо», «более или менее то, что требуется», «так себе».
По берегу Волги я наблюдал движение, которое меня изумляло. Говорят, что во время голода это движение приняло совсем необычные размеры. Но и тогда таких переселенцев было довольно много. Это происходит от странной русской привычки странствовать — «Trekking», как говорят в Южной Америке. По-видимому, значительная часть русского населения непрерывно совершает чрезвычайно длинные путешествия. Не раз крестьяне жаловались мне, что им не разрешают поехать за солью и соленым озерам верст за полтораста. Совершить такое путешествие в повозке при отсутствии дорог — им ничего не стоит. Здесь, в Самаре, я видел крестьянскую семью, которая приехала из Нижнего Новгорода за сотни верст, чтобы навестить родственника. Теперь они ждали разрешения вернуться в свою родную деревню. Они уже прождали неделю, и эта задержка их не волновала. Они получали ежедневно обед от местного Совета.
Один мой знакомый, навестивший Россию вовремя войны, говорил мне, что крестьяне деревни, в которой он жил, прослышали как-то, что в другую деревню, за много верст от них, приехал странствующий цирк. Некоторые из крестьян выехали из деревни в субботу и вернулись назад вместе с цирком и со всем его имуществом (включая карусель, разобранную на части). Все воскресенье цирк давал представления, а потом его снова упаковали и в понедельник доставили на место.
Одно обстоятельство стало беспокоить меня в эти нудные дни. Это — засуха. С тех пор, что я приехал в Россию, не было ни одного намека на дождь.
Я вспомнил старого крестьянина, цитировавшего пророка Езекииля: «я превращу землю мою в камень». Что станет с этим крестьянским населением, отрезанным от всего мира, в случае неурожая?