Я часто подолгу просиживал на палубе, следя за большими баржами, плывшими на буксире вниз по течению. Иногда мы встречались с плотом, растянувшимся на четверть версты, изгибающимся как исполинская змея, с двумя или тремя домиками на нем и многолюдным населением, состоящим из мужчин, женщин и детей.
Пароход был битком набит пассажирами, устроившимися маленькими группами, каждая из которых самостоятельно устраивала свои обеды.
Иногда мы часами стояли около качающейся пристани, в то время как волжские крючники таскали бочонки с рыбой с пением «дубинушки» (строго говоря, дубина значит кол или свая, которую вгоняют для поддержания насыпи). Запевало обыкновенно начинал:
Хо! мои голубчики, бравые ребята!
А вот идет, а вот идет…
Затем подхватывали другие; люди, тянувшие за один конец веревки пели: «а не пойдет», а у другого конца веревки; отвечали: «а вот идет», и где без конца.
Как только пароход останавливался, тетя Лиза выходила на берег и начинала торговаться из-за яиц, молока, хлеба и овощей. Она, как птичка, порхала от одной торговки к другой, оглядывая весь рынок. Она имела удивительное чутье при определении цен и выторговывала каждую копейку. Она оставалась на берегу до самого последнего момента и возвращалась на пароход перед самым поднятием трапа. Я помню, как на одной остановке она помогала мне купить маленький саквояж из Туркестана. Было чрезвычайно забавно смотреть, с каким театральным жестом она презрительно отвергла предлагаемый ей мешок и отвернулась от продавца, как трагическая королева.
Она не смущалась и не терялась ни при каких обстоятельствах, даже в Нижнем Новгороде, где нас поместили в старом казенном доме (теперь здесь был Совет) в центре Кремля, в комнате, в которой было много столов, а на них ящики и исполинские чернильницы. В комнате было четыре жестких софы, обитых зеленым плюшем, на которых мы спали. Когда мы приехали в Нижний, я чувствовал, что мы попали в цивилизованное место (в первый же вечер мы пошли на оперу Чайковского «Пиковая дама»). Здесь нас окружала уже другая жизнь, и мы чувствовали здесь дыхание революционной борьбы. Тишина старой медленно живущей России, окружавшая нас в деревне, чувствовалась и во время нашего путешествия по Волге. Когда я сошел с парохода в последний раз, за мной как бы затворилась дверь, и начались совершенно иные впечатления.
Глава XXII
Последний разговор. — Мучительный вопрос. — Мутные воды.