Но в представлении Белинского Печорин является героем и в самом непосредственном смысле. Рефлексия, разъедающая личность Печорина, в то же время уберегла его от умственной дремоты, от наивно-иллюзорных воззрений на жизнь, от житейской успокоенности. Самопознание Печорина активно противостоит насаждаемому безмыслию -- эта идея подспудно присутствует в статье Белинского. Существенным является и то, что лермонтовский герой "не равнодушно, не апатически несет свое страдание: бешено гоняется он за жизнью, ища ее повсюду..." (курсив мой.-- Ал. О.) {Э. Г. Герштейн обратила внимание на примечательпый факт: у столь несхожих критиков, как Ап. Григорьев, Н. Шелгунов, И. Анненский, образ Печорина вызвал одинаковую -- хотя далеко не очевидную -- ассоциацию со Степаном Разиным (см.: Э. Г. Герштейн. "Герой нашего времени" М. Ю. Лермонтова. М., "Художественная литература", 1976, с. 115--116).}. Разумеется, в "наше время" Печорин обречен на бездеятельность, но в исторической перспективе его рефлексия представляется критику весьма продуктивной. "В идеях Печорина,-- констатирует Белинский,-- много ложного, в ощущениях его есть искажение; но все это выкупается его богатою натурою. Его во многих отношениях дурное настоящее -- обещает прекрасное будущее".
К читателю, знакомому с разбором "Героя нашего времени", обращена статья "Стихотворения М. Лермонтова". "Субъективные" стихотворения поэта, по мысли Белинского, аккумулировали в себе духовный опыт не только "героев нашего времени", а всего "нового поколения". Лермонтов наделен великим даром -- облечь в слово то, что составляет глубинный смысл переживаемой эпохи. Заканчивая анализ лермонтовской "Думы", критик восклицал: "И кто же из людей нового поколения не найдет в нем (стихотворении) разгадки собственного уныния, душевной апатии, пустоты внутренней и не откликнется на него своим воплем, своим стоном?.."
Первым признаком подлинного поэта, писал Белинский в этой статье, служит тесная связь "развития, направления и даже характера его таланта с историческим развитием общества"; соответственно, поэзия Лермонтова -- "...новое звено в цепи исторического развития нашего общества" (курсив мой. -- Ал. О.). Этот момент в гегелевских терминах обозначается как переход из "естественной непосредственности в сознательную жизнь", а говоря на языке, более нам близком, это был момент становления -- в муках, с неизбежными издержками -- самосознания русского общества. И Лермонтов как выразитель "исторического момента" в жизни нации -- "поэт русский, народный, в высшем и благороднейшем значении этого слова...".
Известно, что проблема народности литературы, начиная с первых опытов критика, неизменно осознавалась им как одна из стержневых. К 1836 году Белинский укрепился во мнении, что народность есть непременное свойство каждого истинно художественного произведения; народность в этом случае не обособлялась в самостоятельное понятие (об эволюции взглядов критика на этот предмет в рамках первого периода его деятельности см. в статье Ю. Манна -- т. 1, с. 617--619). В конце же 30-х -- начале 40-х годов Белинский начал гораздо выше оценивать духовный потенциал русской нации (и ее "разум", и ее "эстетическое чувство"), что, как можно думать, повлекло за собой пересмотр прежнего представления о народности. В новом контексте народность подразумевает специфическое достоинство тех весьма немногих творений, в которых запечатлено развитие русской "народной индивидуальности", обретение ею своего исторического лица. Поэтому в ранг народных поэтов Белинский возводит теперь только Пушкина и Лермонтова (позднее он присоединит к ним Гоголя).
Возлагая на Лермонтова великие надежды (показательно, что важным признаком осуществления этих надежд явится, по Белинскому, такая ситуация, при которой "гармонические звуки его поэзии будут слышимы в повседневном разговоре толпы, между толками ее о житейских заботах..."), критик в статье о "Герое нашего времени" выражал уверенность в том, что этот писатель "непременно дойдет до драмы".
Белинский разделял в то время концепцию Гегеля, согласно которой драма есть "венец искусства". Последнее определение взято из статьи "Разделение поэзии на роды и виды", в которой мы находим примечательное столкновение априорной схемы с конкретным анализом. С одной стороны, теоретически развитие искусства стремится к соединению лирического и эпического начал в драме -- "особенной органической целости". С другой же стороны, историко-литературный материал, призванный проиллюстрировать справедливость этого тезиса, свидетельствует о наличии иной тенденции. "Гомер драмы" Шекспир предстает одинокой и далекой вершиной: после его трагедий в этом роде поэзии Белинский не может назвать произведений, достойных сопоставления с ними. Между тем значительную внутреннюю энергию накопил к началу XIX века роман -- "эпопея нашего времени". Критик сам отмечает, что только роман способен объять жизнь современного человечества, которая "разбежалась в глубину и ширину в бесконечном множестве элементов" {Белинский, впрочем, отмечал, что, хотя эпос, лирика и драма "существуют отдельно один от другого", "они часто являются в смешанности...".}.
Из современников Белинского настоящим классиком романического искусства представлялся ему Вальтер Скотт -- "истинный Гомер христианской Европы". О главенствующей роли романа в новейшей литературе разных стран говорит и то, что этот жанр, как следует из рассуждений Белинского, наименее каноничен. Роман не знает строго фиксируемого фокуса: в его поле зрения свободно развивающийся человек, а поскольку вся "жизнь является в человеке", постольку "мистика человеческого сердца, человеческой души, участь человека, все ее отношения к народной жизни для романа -- богатый предмет".
Касаясь в статье "Разделение поэзии на роды и виды" русской литературы, Белинский, противореча исходному положению (драма -- "венец искусства"), заявляет: "Наша русская трагедия с Пушкина началась, с ним и умерла". И знаменательно, что здесь, в отличие от статьи о "Герое нашего времени", нет и речи о возможном приходе Лермонтова в драматургию; напротив, талант молодого писателя, по мнению критика, "много обещает" именно "для повести и даже романа" {Как писал Белинский в этой статье, "повесть есть тот же роман, только в меньшем объеме...".}.
Известная сдержанность в оценке Лермонтова, данной в статье, скорее всего объясняется соседством этого имени с именами Гомера, Шекспира, Вальтера Скотта. В русской литературе художников подобного масштаба, по тогдашнему мнению Белинского, еще не было. Но вот что важно. Гегель, творец наиболее авторитетной в глазах Белинского эстетической системы, пришел к пессимистическому выводу относительно грядущей судьбы искусства: "...когда совершенное содержание в совершенстве выявлено в художественных образах, тогда стремящийся дальше дух отвращается от этой объективности, отталкивает ее от себя и возвращается в свою внутреннюю жизнь. Таким является наше время" {"Эстетика", т. I, с. 111.}. Белинский же был уверен в том, что главные достижения русской литературы впереди. Ибо, как писал он в обзоре "Русская литература в 1840 году", "если сила и мощь отдельно действующих лиц в нашей литературе поражают вас невольным удивлением, то чем же должна быть наша литература, когда она сделается выражением национального духа и национальной жизни?..".
Мысль о будущей литературе была одна из руководящих в повседневной критической практике Белинского.