III

Такой дальний прицел имела написанная в 1840 году обширная статья о творчестве А. Марлинского. С середины 30-х годов популярность произведений, подписанных этим псевдонимом, приобрела поистине баснословный характер. (Впрочем, подлинное имя автора -- полузабытого ссыльного декабриста А. Бестужева -- до 1839 г. знал очень небольшой круг лиц.) Показательно воспоминание Панаева, будущего соратника Белинского, о своей молодости: "Всякое утро я уезжал из дому, а между тем заходил в кондитерские и с жадностью прочитывал печатавшуюся тогда в "Сыне отечества" повесть Марлинского "Фрегат "Надежда", думая: "господи, если бы написать что-нибудь в этом роде!" {Панаев, с. 36. Характерно, что авторство "Фрегата "Надежды" приписывал себе Хлестаков в "Ревизоре".} "...Знаете ли Вы,-- признавался впоследствии Тургенев,-- что я целовал имя Марлинского на обертке журнала..." {Тургенев. Письма, т. III, с. 62.} Гибель Бестужева-Марлинского сделала таинственную фигуру автора романтических повестей предметом экстатического поклонения: в письме к Боткину от 30 декабря 1840--22 января 1841 года Белинский в полемическом пылу назвал этого прозаика "идолом петербургских чиновников и образованных лакеев". Возникла целая школа Марлинского, копировавшая сюжетные положения и слог прославленного писателя.

Третье издание "Русских повестей и рассказов" А. Марлинского побудило критика дать общую оценку его творчества (о прозе Марлинского Белинский немало писал и в ранних своих статьях). Начав, по обыкновению, с исторического экскурса в русскую словесность XVIII века, Белинский подчеркнул, что Марлинский "явился на поприще литературы" в тот момент, когда романтизм отвоевывал себе главенствующую роль у классицизма. Если "русские классики" (Сумароков, Херасков и др.) "хлопотали из всех сил, чтоб отдалиться от действительности и естественности в изобретении и слоге,-- так Марлинский всеми силами старался приблизиться к тому и другому"; он "силился подслушать живую общественную речь и, во имя ее, раздвинуть пределы литературного языка".

"Действительность и естественность в изобретении и слоге" -- эту задачу, поставленную Марлинским, критик расценивал как одну из важнейших; заметим, что в глазах Белинского она не утратила своей актуальности и ко времени написания данной статьи. Однако выполнить ее Марлинский не смог, ибо только реализм -- в этом Белинский был непоколебимо уверен -- утверждает представление о действительности как "высочайшей истине". Требованиям правдоподобия (безотступного следования действительности) и, соответственно, простоты ("простота есть необходимое условие художественного произведения, по своей сущности отрицающее всякое внешнее украшение, всякую изысканность. Простота есть красота истины...") повести Марлинского не отвечали, и, следовательно, по мнению критика, они заслуживали решительного осуждения.

Из отдельных произведений Марлинского критик выделил "Фрегат "Надежда" -- "повесть, пользующуюся особенною знаменитостию и славою...". В этом случае -- как и во всех остальных -- Белинский оставил без внимания то несомненное позитивное значение, которое имела проза Марлинского на определенной стадии развития русской литературы,-- это объяснялось все той же устремленностью автора статьи в будущее, его желанием расчистить путь новому направлению. Тем не менее критик не упрощал то, что можно назвать феноменом Марлинского. "Если хотите,-- писал он о "Фрегате "Надежда",-- тут действительно есть и поэзия, и талант, и вдохновение; иначе бы это и не могло так нравиться большинству публики; но какая поэзия, какой талант, какое вдохновение? -- вот вопрос!" Ответ на этот вопрос сформулирован с продуманной четкостью. "Это поэзия,-- продолжал критик,-- но поэзия не мысли, а блестящих слов, не чувства, но лихорадочной страсти; это талант, но талант чисто внешний, не из мысли создающий образы, а из материи выделывающий красивые вещи; это вдохновение, но не то внутреннее вдохновение, которое, неожиданное, без воли человека, озаряет его разум внезапным откровением истины... но вдохновение насильственное... возбужденное волею человека, как бы от приема опиума".

Белинский рассматривал литературный труд Марлинского через призму еще только взыскуемого -- реалистического -- метода; и это обусловило суровый вердикт, вынесенный популярному прозаику.

Критик наверняка отдавал себе отчет в том, что, скажем, Марья Жукова, которую он снисходительно, но хвалил, уступала Марлинскому в таланте, однако она -- в меру своих заурядных сил -- шагала тогда в том направлении, которое Белинскому мыслилось как магистральное, и потому была ему союзником. А Марлинский являлся серьезным литературным противником (ушедшим из жизни, но присутствовавшим в культурном сознании 1840 г.) -- противником тем более опасным, что был хорошо "вооружен". Суть же самого конфликта состояла в том, что становление реализма в литературе требовало решительной ломки романтической традиции и ее полной дискредитации в глазах читателей. "Мирного" перехода от одной стадии развития литературы к другой практически не бывает -- статья Белинского была явлением закономерным и необходимым.

В 1840 году борьбу за реализм критик вел в весьма сложных условиях. Пройдет немного времени, и поэзия надолго окажется на периферии литературного процесса, а в качестве гегемона выступит проза. Но по сравнению со столь резко прояснившейся (в ближайшем будущем) ситуацией положение дел в литературе 1840 года отличалось гораздо меньшей определенностью.

Разумеется, Белинскому был очевиден упадок поэтической культуры в целом (хотя гений Лермонтова, талант Кольцова, дарования Красова и Клюшникова сомнения у него не вызывали {К Баратынскому критик сохранял настороженное отношение, а голос Тютчева не был им расслышан.}), но и проза, на взгляд критика, за исключением того же Лермонтова, располагала лишь "нувеллистами" -- беллетристами второго ряда -- Одоевским, Павловым, Вельтманом, Соллогубом, Далем, Панаевым, которые, однако, публикуют "повестцу в иной год, да и отдыхают несколько лет после такого подвига". Был еще Гоголь, но он давно ничего не печатал, "хотя слухи о новых его произведениях и не умолкают...". В общем и проза и поэзия в 1840 году равно не удовлетворяли Белинского; рекомендуя "Героя нашего времени" со страниц "Литературной газеты", он писал: "Появление прекрасного романа г. Лермонтова вдвойне отрадно: он доставляет публике предмет истинного эстетического наслаждения и уверяет ее, что русская литература еще не умерла..." (курсив мой. -- Ал. О.).

С другой стороны, Белинский сознавал, что литературная подпочва насыщена реалистическими тенденциями, с вызреванием которых он связывал перспективы дальнейшего развития отечественной словесности. И поэтому он стремился освободить это потенциально существовавшее направление,-- которое ассоциировалось прежде всего с творчеством группы писателей, не обладавших исключительными дарованиями,-- от многих пут, тормозивших его появление.