Здесь, естественно, приходит на память полемика о назначении критики, которую в 1835 году Белинский вел с Шевыревым. Тогда Белинский отверг тезис об учительной функции критики по отношению к литературе, будучи уверен в неизменном примате искусства над любой "теорией изящного" (см. наст. изд., т. 1, с. 273; а также в статье -- там же, с. 621). Вряд ли можно говорить о том, что в 1840 году Белинский стал радикально пересматривать свою трактовку данной проблемы, но, безусловно, взаимоотношения литературы и критики не мыслились им столь определенными, как раньше. Впрочем, любая форма опеки над творящим гением по-прежнему представлялась критику абсурдом: он не "наставлял" Лермонтова и не "готовил" новый взлет Гоголя в 1842 году. Дело заключалось в том, чтобы помочь состояться -- и не всей литературе, а именно прозе, ибо она представлялась критику материалом гораздо более благодарным, нежели поэзия. "Если в прозе нет даже чувства и воображения,-- писал он,-- то может быть ум, остроумие, наблюдательность или хоть гладкий язык; но если в стихах не видно положительного художнического дарования, нет поэзии,-- то уже нет ровно ничего, даже гладкость и звучность стиха в них не достоинство, а скорее порок..." Развить ум и воспитать наблюдательность прозаика, как полагал Белинский, критике под силу, но она бессильна чем-либо помочь стихотворцу, у которого отсутствует "художническое дарование". Разумеется, утверждение: "стихи решительно не терпят посредственности" -- не следует понимать в том смысле, что Белинский готов был примириться с посредственной прозой. Речь идет об ином: посредственный прозаик, на взгляд критика, мог быть автором "дельных" произведений, содержательность которых до известной степени искупала недостаток мастерства. С этим положением связана идея Белинского о двух типах прозы: художественной (ее создают лишь подлинные таланты) и беллетристики (до уровня которой могут подняться -- при определенных условиях -- писатели средней руки), к поэзии же подобные дефиниции абсолютно неприменимы.

Вот характерный пример. В N 3 "Отечественных записок" за 1840 год друг за другом следуют рецензии на повести Марьи Жуковой и на стихотворный сборник Н. Н. "Мечты и звуки". Сокрушительный разнос первой книжки Некрасова занял у Белинского немногим более страницы, между тем как отзыв на произведения Жуковой был куда пространнее и благожелательнее. Слов нет, дебют великого поэта оказался крайне неудачным и вполне заслуживал оценку, данную Белинским, но ведь типично дамская проза Марьи Жуковой даже в "неурожайное" время ничем не выделялась на общем фоне. Интересно, что именно в рецензии на "Мечты и звуки" содержатся программные высказывания Белинского, приведенные выше: разговор о молодом поэте, не представившем необходимых доказательств своего таланта, другим быть не мог. У Некрасова, каким он явился в 1840 году, Белинский не увидел будущего (и поэт под влиянием рецензии в "Отечественных записках" ушел с дороги, по которой сделал первые шаги), что же касается повестей Марьи Жуковой, то критик, понимая, что они "не носят на себе название художестве н ных", полагал необходимым поощрить их автора, ибо "верность многих положений, истина в изображении многих черт и оттенков женских характеров" свидетельствовали о распространении в беллетристике законов реалистического письма. Заметим в скобках, что, согласно Белинскому, повесть вообще "самый благодарный род для литературных беллетристических талантов".

Конечно, повести, которые упорно сохраняли верность отживающим канонам (главным образом, романтическим), Белинским осмеивались; развенчивая такие произведения, он, однако, усиливал или умерял критические выпады в зависимости от того, какими перспективами обладал, ио его мнению, тот или иной автор.

Борьба за реализм тесно связывалась Белинским с борьбой за публику. Мы часто сетуем на судьбу, которая -- в лице Краевского -- вынуждала критика рецензировать едва ли не всю выходящую продукцию. Но только благодаря Белинскому широкий круг современных читателей может получить представление о содержании нового "сочинения автора "Семейства Холмских" -- Д. Н. Бегичева или, скажем, о том, как велись дела в журнале "Пантеон русского и всех европейских театров". В то же время Белинский и сам испытывал необходимость "ввязаться" в полемику по поводу какой-нибудь литературной однодневки. Во многом это объяснялось тем, как виделись Белинскому статус критического отдела "Отечественных записок" и его обязанности перед публикой.

В те годы критик был твердо убежден в высоком предназначении "Отечественных записок" -- "журнала, основанного с чисто литературною и ученою, а не торговою, целию и поддерживаемого участием людей благородно мыслящих и даровитых, а не литературных спекуляторов...". (Весьма положительно оценивал критик в тот момент и личность издателя журнала: Краевский, писал Белинский Боткину 30 декабря 1840 года, "не гений и не талант особенный; это человек, который из всех русских литераторов, известных и неизвестных, один способен крепко работать и поставить в срок огромную книжку..."; к тому же он позволяет сотрудникам "действовать за него даже вопреки многим его понятиям и убеждениям..."). Такое периодическое издание не только предоставляет свои страницы наиболее достойным поэтическим и прозаическим сочинениям, оно также видит свою цель в том, "чтобы устаревшие идеи заклеймились печатию общего отвержения, а отсталые враги всего, в чем есть жизнь, движение, сила и достоинство, потеряли всякое влияние даже на чернию общества, на которую одну опирается теперь их шаткий авторитет. Это может сделать только критика...". Соответственно, "Отечественные записки", наряду с поддержкой всего того, "в чем есть жизнь", должны были отвоевывать массовую аудиторию у ее признанных -- старых и новых -- кумиров. Эту аудиторию Белинский воспитывал и критическими статьями о Лермонтове, и язвительной рецензией на "Аббаддонну" Полевого. Широкий охват литературных явлений в критическом отделе журнала обеспечивал знакомство читателей с точкой зрения "Отечественных записок" на те произведения, до разбора которых зачастую не "опускались" другие печатные органы. "Надо,-- писал Белинский,-- чтобы... очистился эстетический вкус публики..."; и в свете этой задачи ежемесячно появлявшиеся рецензии критика приобретали большое значение.

"Где есть публика,-- заявлял критик в обзоре "Русская литература в 1840 году",-- там писатели выговаривают народное содержание, вытекающее из народного миросозерцания, а публика своим участием, выражением своего восторга или неудовольствия показывает, до какой степени тот или другой писатель достиг в своем творении этой высокой цели". В конечном счете именно от самосознания публики зависит и общий уровень критики, что, однако, не отменяет, по мнению Белинского, суверенные права последней: "...если б журнал был и неправ в мнении о сем сочинителе <Марлинском>, то за ним все-таки остается право свободного и самобытного взгляда на всевозможных сочинителей; ...журнал не обязан льстить толпе, повторяя ее устарелые мнения..."

Критику же, откровенно угождающую толпе, Белинский преследовал с неизменной бескомпромиссностью. Все ее черты в представлении Белинского 1840 года сконцентрировались в журналистике Николая Полевого. Белинский в это время буквально пылал ненавистью к человеку, которому пять лет назад признавался в глубоком уважении (тогда Полевой являлся для Белинского "вечным образцом журналиста"). Известно, что после запрещения "Московского телеграфа" его издатель надломился, "искуплял,-- по словам Панаева,-- свой "Телеграф" "Парашами-сибирячками" и усиливался подделываться под тон Булгарина..." {Панаев, с. 245.}. Но даже Булгарин "заработал" в 1840 году меньше инвектив Белинского, нежели Полевой, да и в частном письме критик писал: "...с Булгариным скорее обнимусь, чем подам ему <Полевому> руку от души". Чем же Полевой был хуже Булгарина? В цитированном выше письме Боткину от 30 декабря 1840 года, где Белинский в самых запальчивых выражениях дал выход своему чувству, содержится такая фраза: "Бог свидетель -- у меня нет личных врагов... но враги обществе н ного добра -- о, пусть вывалятся из них кишки, и пусть повесятся они на собственных кишках..." (курсив мой. -- Ал. О.). Сказано это только о Полевом, хотя и Булгарин имел все основания претендовать на титул "врага общественного добра"; но у Белинского были свои резоны.

Булгарин -- каким его знал Белинский -- всегда верно прислуживал властям, и в этом качестве был хорошо известен всем. Его общественная репутация была стабильной, способности -- достаточно выявлены,-- словом вред, приносимый издателем "Северной пчелы", являлся неким постоянным фактором литературно-общественной жизни, который заведомо принимался в расчет.

Полевой -- дело другое. Своей деятельностью в мрачное последекабрьское время он заслужил авторитет у мыслящей части общества, и "Московский телеграф" действительно воспитывал новое поколение. Ум и талант Полевого не вызывали сомнения. Поэтому, когда Полевой, не выдержав ударов судьбы, пошел в друзья к Булгарину и Гречу, он предоставил в распоряжение официозной печати то, чего ей крайне недоставало,-- литературное имя, не запятнанное ни доносами в III Отделение, ни бессовестными плагиатами, ни журнальными плутнями. Полевой стал отступником: "...что он делает теперь? -- пишет навыворот по-телеграфски, проповедует ту расейскую действительность, которую так энергически некогда преследовал, которой нанес первые сильные удары"; и его предательство вызывало бешеный гнев Белинского еще и потому, что критик в это время вытравлял из собственного сознания остатки примирительного отношения к "гнусной расейской действительности".

IV