Грамматика языка русского. Часть I. Познание слов. Сочинение Калайдовича (Ивана Федоровича). Москва, в Унив. тип., 1834. 102. X.1

-- Слышали вы новость: говорят, "Грамматика" Калайдовича поступила в печать и скоро выйдет в свет? -- В самом деле? -- Право! -- Знаете ли вы новость: ведь "Грамматика" Калайдовича уже вышла! -- Нет? -- Я сейчас видел ее своими глазами.-- Ну что же, какова? -- Да еще не знаю, я только мельком заглянул кой-куда.-- Надобно думать, что очень хороша: от Калайдовича больше чем от кого-нибудь другого можно ожидать дельной "Грамматики"; кому не известны его глубокие и обширные познания по этой части?-- Да, правда ваша, надо поскорее прочесть: ведь это любопытно.

Вот что или почти вот что еще недавно слышно было в Москве со всех сторон. Судя по таким возгласам, можно подумать, что в нашей ученой литературе воспоследовало событие, долженствующее отметить собою новую эру новой. В добрый час молвить, в худой помолчать -- дай бог не разочароваться. Но отчего же с таким нетерпением все ожидали, все надеялись от него? Вот вопрос, которого решение было бы очень любопытно. Или в самом деле это давно обещанное сочинение г. Калайдовича должно рассечь все Гордиевы узлы нашей мудреной грамматики, должно решить все темные вопросы нашего упрямого и еще не установившегося языка, должно, наконец, рассеять все недоумения и сомнения наших записных грамотеев?.. Где труды г. Калайдовича, которые могли бы подать такие лестные надежды и обеспечить исполнение столь высокой миссии, возложенной на него общественным мнением?.. Какие его подвиги и заслуги на избранном им поприще, которые бы оправдывали подобную доверенность публики к его силам?.. Неужели его критические разборы приятельских грамматик, разборы, правда, не без достоинств, но все-таки и не бог знает что такое?.. Вот вопросы, которые вырвались у меня тотчас по прочтении сего нового творения и которые прежде сего не приходили мне в голову, ибо, признаюсь, я сам принадлежал доселе к числу людей, много, слишком много ожидавших от г. Калайдовича. Странное дело!..

Теперь мне предстоит прекрасный случай распространиться о средствах, коими в нашей литературе приобретаются иногда самые дорогие авторитеты за самые дешевые заслуги. Хотите ли знать это? Не хотите ли сами составить себе литературную известность самым легким способом? Извольте, я со всею-охотою поучу вас. Вот видите ли, если вы хотите прослыть, например, за великого писателя, подобно Барону Брамбеусу, то попросите кого-нибудь из ваших приятелей написать письмо в Лондон или Берлин о русской литературе и назвать вас гением первой величины; потом поместите это письмо в журнале, которого вы издатель или редактор, или который вам с руки: это пойдет как нельзя лучше, только не ленитесь писать как можно смелее, резче, бойче и нелепее.2 Если ж вы хотите купить себе в долг славу ученого, например, великого филолога и знатока отечественного слова, то всего лучше поступить вот каким образом: выходит "Грамматика" г. NN, вы напишите на нее несколько беглых замечаний, скажите, что г. NN напрасно поместил средний род выше женского, ибо-де это означает неуважение к прекрасному полу, потом скажите в заключении, что вам бы очень было приятно, если бы г. NN разобрал вашу "Грамматику", которую вы составляете уже несколько лет, с таким же беспристрастием, с каким вы разобрали "Грамматику" его, г. NN.3 Поступайте точно таким же образом при выходе всех книг, относящихся к сему предмету, и ваш успех не сомнителен. Люди -- странные создания: они всегда верят тем, кто сами себя называют гениями, ибо подобную бюффоновскую откровенность считают благородным сознанием истинного таланта.4 Только, смотрите, не слишком торопитесь изданием вашей "Грамматики", если вы уже не шутя вздумаете написать ее, а всего лучше совсем не издавайте: в таком случае авторитет ваш вернее и надежнее... Но я заговорился... извините. В самом деле, к чему распространяться о таком предмете, который, во-первых, не имеет ни малейшего отношения к г. Калайдовичу и его "Грамматике", а во-вторых, может показаться щекотливым для самолюбия многих наших доморощенных гениев, любящих делать применения. Скажу только, что на этот предмет можно бы написать прекурьезную и презанимательную журнальную статейку с эпиграфом: не родись ни умен, ни пригож -- родись счастлив.

Признаюсь: не без трепета приступаю к разбору "Грамматики" г. Калайдовича. Она еще до своего появления и даже, может быть, до своего рождения, успела приобрести себе такую громкую славу; общий голос ставит ее автора в числе литераторов ученых, опытных и коротко знающих свое дело;5 я же не больше, как безвестный юноша, еще ничем не приобревший права голоса на литературном сейме, еще не сочинивший ни одной афиши, не издавший ни одной программы, не объявивший ни одной подписки и даже не обещавший ни одною строчкою никакого творения: очевидное неравенство!6 Прибавьте к сему, что у нас еще и по сию пору так сильно влияние авторитетов, еще так могущественно очарование имен; что у нас еще весьма немногие осмеливаются произнести свое суждение о стихотворении, журнальной статье или книге, не посмотревши сперва на подпись или не справившись в "Северной пчеле" -- этом литературном аукционе -- каково сходит с рук то или другое сочинение, т. е. сколько экземпляров оного разошлось в продолжение того или другого времени; сообразите всё это -- и вы признаетесь, что тут хоть у кого так опустятся руки. Но как бы то ни было, а я решаюсь на этот отчаянный подвиг и, прикрываясь мудрым правилом наших предков -- страшен сон, да милостив бог -- приступаю к делу.

Учебные книги бывают двух родов. Одни из них пишутся для первоначального обучения; главное их достоинство должно состоять в простом и ясном изложении предмета и искусном приноровлении оного к детским понятиям. Другие же пишутся для людей взрослых, мыслящих и, кроме ясности в изложении, требуют нового взгляда или на целый предмет, или хотя на некоторые части оного, или, по крайней мере, представления оного в его современном состоянии.

К которому из сих двух родов относится "Грамматика" г. Калайдовича?

По запутанности и сбивчивости ее изложения, по отсутствию новых взглядов, худо прикрытому мелочными нововведениями в терминологии -- ни к одному: по своей незначительности и неважности -- к первому; по претензиям же автора -- ко второму.

Теперь у нас четыре знаменитые грамматики: Ломоносова, Российской Академии, г. Греча и г. Востокова. Их достоинство, исключая, может быть, второй, находится в прямом содержании ко времени их появления. Без всякого сомнения, пятая грамматика, чтоб заслужить внимание, должна быть лучше всех сих четырех, ибо автор оной, кроме своих собственных открытий, может воспользоваться открытиями своих предшественников и смело взять у каждого из них всё лучшее. Так ли поступил г. Калайдович? Посмотрим. Сначала я брошу общий взгляд на его сочинение, потом буду преследовать его шаг за шагом, сколько будет то возможно.

Всем и каждому известно, что способ изложения всякой науки бывает аналитический и синтетический и что, вследствие сего, всякая наука разделяется на общую и частную, на теорию и приложение. Грамматик (наук) может быть столько, сколько языков и наречий на земном шаре; но есть одна общая им всем грамматика, есть грамматика слова человеческого, грамматика всеобщая или философская. Грамматики языков суть грамматики частные, относящиеся к ней, как виды к роду, и поверяющиеся ею. Г-н Калайдович как будто даже и не слыхал об этом. Он не говорит ничего о происхождении человеческого слова, о его назначении, его разделении на языки, о сходстве и различии языков, о причинах такого сходства и различия и пр., и пр. Части речи не выводятся у него из законов слова человеческого или из законов русского языка, нет: они у него как будто с неба упадают и притом в таком ужасном количестве, что страшно и подумать. Бедные ученики! трепещу за вас! Этого мало: он даже не почел за нужное определить каждую часть речи, показать необходимость и назначение ее существования.