На чем основывается разделение слова на отделы, называемые частями речи?
В природе всё или предмет или его действие; из этих двух понятий слагается смысл; из выражения этих двух понятий слагается язык. Имя (название предмета) и глагол (название действия) -- вот элементы человеческого слова вообще, вот стихии каждого языка в особенности. Без имени и глагола невозможно выразить никакого понятия; без прочих частей речи можно обойтись. {Прилагательные, т. е. дополнительные идеи предмета, могут за-ключаться в самом имени или выражаться родительным падежом дру-гого имели, например: l'homme d'esprit, l'anneau d'or <умный человек, золотое кольцо -- франц. >, муж боя и совета. Наречия, т. е. дополни-тельные идеи действия, могут заключаться в самом глаголе, например: поиграть (т. е. немного играть). Этим свойством особенно отличается арабский язык, в котором глаголы, чрез прибавление к ним разных ча-стиц, получают знаменование глаголов с наречиями: очень хорошо делать, скоро идти и пр. (см. "Ученые записки имп. Московского университета", 1834, No IV). О причастиях и деепричастиях в сем отношении нечего и го-ворить: без них всего легче обойтись. Предлоги можно заменить оконча-ниями имен и пр. Вот отчего греческий и все новейшие европейские языки имеют особенную часть речи, называемую членом, а латинский и русский язык не имеют ее; вот отчего в греческом языке есть двойственное число, которого, кроме еще славянского, нет ни в одном языке; вот почему по-арабски нельзя сказать все люди или великий человек, а вместо этого гово-рится целость людей (totalité des hommes), целость из людей (totalité d'hommes). См. "Principes de Grammaire Générale, mis à la portée des enfants", par Sylvestre de Sacy <"Основы обшей грамматики, приспособленной к детскому пониманию" Сильвестра де Саси -- франц.>.}
Следовательно, имя и глагол суть части речи элементарные, первостепенные.
Местоимения, прилагательные и наречия, по их важности, суть части речи второстепенные и как будто бы вспомогательные. Местоимение заменяет имя для избежания повторения одного и того же слова. Посему г. Калайдович справедливо относит слова: мой, твой, сей, этот и пр. к прилагательным; но зачем же он не говорит, почему так делает? Прилагательное (слово) определяет качество, обстоятельство и количество имени (добрый человек, деревянный стол, третий день), а наречие -- качество, обстоятельство и количество действия (он учится хорошо, я приду завтра, ты прочел дважды). Посему прилагательные и наречия должны следовать в грамматике за именем и глаголом. Прочие части речи называются частицами, что самое показывает их относительную важность.
Спрашиваю: неужели все эти вещи так ничтожны, что не стоят упоминовения в учебной книжке? Знаю, что они очень не новы, что они известны всякому сколько-нибудь образованному человеку, но сие-то самое и доказывает их важность. Г-н Калайдович нимало не позаботился обо всем этом, и потому у него явилось двенадцать частей (или, по его, разрядов) речи: имена, названия лиц (?), прилагательные, числительные (?), слово бытия (??!!), глаголы, отглаголия (??), причастия, наречия, деепричастия, предлоги, союзы и (тринадцатая прибавочная) восклицания (!!). Не правда ли, что всё это очень забавно?
Что такое разумеет он под названием лиц? Имена собственные? Да -- как бы не так! Это -- местоимения! Помилуй бог, как мудрено! Но это еще не самая важная мудрость: увидим лучше. Назвав числительные особенною частию речи, автор смешал вид с родом; ибо кому не известно, что числительные суть только вид прилагательных, как качественные и обстоятельственные? Но быть так, это всё еще не суть важно; теперь не угодно ли вам знать, что за особенную часть речи разумеет автор под словом бытия или бытословом? Если вы не читали его "Грамматики", то не ломайте напрасно головы: в тысячу лет не разгадать вам этой сфинксовой загадки. Это ни больше ни меньше, как существительный, средний, вспомогательный и неправильный глагол: быть. Не правда ли, что, следуя этому прекрасному образцу, можно наделать тысячи частей речи! Например: делослов (делать, творить, производить и пр.). Чего доброго? разве г. Ольдекоп не выдумал в своем русско-французском словаре глагола добротворить, прилагательного добропобедный и других диковинок? Но всего курьезнее у г. Калайдовича отглаголия: здесь автор, как говорится, превзошел самого себя. Вы думаете, что тут дело идет о причастиях или именах, оканчивающихся на ние и тие, происходящих от глаголов. О нет, совсем не то! Это, изволите видеть, неопределенное наклонение глаголов, оканчивающееся на то. Не верите, справьтесь сами. Автор основывается в сем случае на том, что это quasi-отглаголие заменяет иногда имя (он, верно, хотел сказать: бывает иногда подлежащим речи), например: учиться полезно, где слово учиться заменяет собою слово учение. Следовательно, должно прощать врагам и должно, чтобы прощали врагам, будет заменять собою: должно прощение врагам? Следовательно, и прошедшее время глаголов будет отглаголием и составит собою особенную часть речи? Сами французы, у которых некоторые глаголы в неопределенном наклонении бывают именами (le pouvoir, le devoir {мочь, быть должным (франц.).-- Ред.}), несмотря на это, не почитают неопределенного наклонения отглаголием; то же самое и немцы, у которых каждый глагол в неопределенном наклонении делается именем, принимая пред собою член. Вот до каких странностей доводят подобные нововведения, не основанные на всеобщей грамматике!
Из сего видно, как сбивчивы и темны понятия г. Калайдовича о всеобщей грамматике, на каком зыбком основании зиждется здание его "Грамматики языка русского" и чего должно ожидать от этого сочинения, которое скорее может назваться произведением творческой фантазии или, по крайней мере, некстати разыгравшегося воображения, чем плодом холодного ума и кропотливой учености!
"Грамматике" г. Калайдовича, как водится, предшествует "Азбука". Это отделение у него также недостаточно, сбивчиво и странно, как и все прочие.
"Звуки русского языка разделяются на тоны и полутоны, дыхания и полу дыхания". Эти тоны и полутоны г. Калайдовича не больше, не меньше, как гласные и полугласные г. Греча; дыхания же и полудыхания, вероятно, принадлежат к разделу бытословов и отглаголий. В рассуждении первых замечательно только то, что г. Калайдович опровергал некогда (помнится, в "Московском вестнике") полугласные г. Греча математическою аксиомою, что две половины составляют одно целое и что, следовательно, ъ и ъ, ь и ь или й и й должны бы составить одну гласную букву, если бы определение г. Греча было справедливо.7 Теперь спрашивается: неужели г. Калайдович думал, что его полутоны, дважды взятые, не могут также составлять гласной буквы? Одним словом, он гораздо бы лучше поступил, если бы выписал целиком о буквах из грамматики г. Греча, в которой этот предмет обработан вообще очень хорошо и требует весьма немногих и неважных изменений. Почему не пользоваться трудами своих предшественников? Ведь в этом-то и заключается условие успехов каждого знания. Один человек не может всего сделать.
"Грамматика есть наука и искусство говорить правильно". Новая новость! Говорить есть дар природы, знание же -- говорить правильно, а искусство -- говорить красно. Вследствие такого прекрасного определения грамматики, подмосковный крестьянин, который, вероятно, говорит гораздо правильнее многих чухломских господ, есть грамотей и оратор. Поздравляем!