"Грамматика разделяется на четыре части: Познание слов, Составление речи, Произношение и Правописание". Как всё это ново и затейливо! Как далеко подвинут вперед русскую грамматику подобные перемены в терминологии, и какие бесчисленные выгоды произойдут от них для русского языка! Нечего сказать: г. Калайдович не скупится на новые термины. Но к чему такая неуместная щедрость? Разве это главное? Правил языка, а не новых терминов нужно нам! Не спорю, перемены в терминологии важны и полезны, но только в таком случае, когда ведут к чему-нибудь. А разве словопроизведение и словосочетание, даже этимология и синтаксис, термины общие для всех европейских грамматик, не хорошо выражают сущность дела? Разве не всё равно, что возвратный, что обратный глагол? Право, подобными мелочами в наше время трудно прикрыть отсутствие существенного дела!
Словопроизведение автор разделяет на три главы -- Различие слов, Изменение слов, Произвождение слов. Вследствие сего, склонения имен и прилагательных и спряжение глаголов являются у него в одной главе. Вот, можно сказать, единственная новость автора, заслуживающая, по крайней мере, опровержение и наиболее обнаруживающая его претензии на самомыслительностъ. Но правильно ли такое изложение этимологии? Словопроизвождение и теория частей речи должны заключаться во введении, как предметы, подлежащие всеобщей грамматике, должны составлять аналитическую часть грамматики. Притом же изложение каждой части речи особенно, гораздо удобнее для учащихся; система же г. Калайдовича не только не облегчает изучение, но еще более затрудняет его.
Частные замечания автора об именах и прилагательных по большей части дельны, но всё это можно найти, и притом гораздо обширнее и удовлетворительнее, не только у г. Востокова, но и у г. Греча.
В начале моей рецензии я сказал, что буду преследовать автора шаг за шагом; теперь вижу, что это было бы и скучно, и утомительно, и бесполезно как для меня, так и для читателей. Посему ограничусь несколькими беглыми замечаниями, особенно насчет его нововведений, и потом поговорю поподробнее о системе глаголов, этой запутаннейшей части русской грамматики, которую г. Калайдович не только не уясняет, но еще более затемняет.
Что за разделение степеней сравнения на степени равные (равно мужественный и благоразумный; честь столько же дорога, как и жизнь,-- после этого может быть степень многая, сугубая, малая -- много, сугубо, мало умный), степени высшие и низшие? Не понимаю. Почему также автор не заметил, что окончание на айший и ѣйший есть полное, а на ае и ѣе -- усеченное, как то доказано г. проф. Болдыревым?
С какою целию имена разделяются на известное число склонений? Чтобы служить образцами, по коим бы можно было безошибочно употреблять в разных отношениях каждое слово, отдельно взятое. Не знаю, может ли быть в сем случае что-нибудь удовлетворительнее латинских склонений: ученику, твердо заучившему примеры на каждое из них, трудно ошибиться в склонении данного ему слова. Вот самое лучшее доказательство верности разделения латинских склонений. Кажется, что наши грамматисты упустили из виду эту цель и думают, что склонение можно делить, как кому угодно. Г-н Греч разделил имена по трем родам на три склонения; от этого у него вода и дверь явились в одном склонении, и от этого у него наделана бездна исключений, из коих многие по необходимости сделались, против его воли, особенными склонениями: итак, желая упростить систему склонений, он только более запутал оную. Гораздо удовлетворительнее разделение склонений у г. Востокова, который разделяет имена на правильные и неправильные, а первые на семь отделов: только у него не показано различия, по коему бы можно было безошибочно узнавать, к какому отделу принадлежит то или другое слово. У г. Калайдовича четыре склонения. К первому он относит имена мужского рода, оканчивающиеся на ъ, ъ и й; ко второму -- имена мужского и женского рода, оканчивающиеся на а и я; к третьему -- женского рода на ь, а к четвертому -- среднего рода на о, е и ё. Не понимаю, как можно было не отнести последних имен к первому склонению, ибо вся разница в творительном падеже единственного и родительном множественного числа; к тому же эта разница существует и в его первом склонении. Гораздо бы лучше было сделать особенно склонение из имен, оканчивающихся на мя. Правда, их немного, но они все склоняются одинаковым образом, что доказывает их отдельность, а не исключительность. Перехожу к глаголу.
Вот самая запутаннейшая часть русской грамматики. Благодаря нашим досужим грамотеям, спряжения наших глаголов походят доселе на темный лес, непроходимую чащу, где беспрестанно натыкаешься на пни и колоды. И неужели это оттого, что нет никакой возможности привести наши спряжения в ясную систему, основанную на духе языка? Совсем нет; напротив, ничего не может быть проще, яснее и удовлетворительнее теории русских глаголов; вся беда от странного упрямства и неуместного чванства гг. грамматистов. Ибо, во-первых, они хотят сочинять, выдумывать законы языка, а не открывать их, не выводить из духа оного; во-вторых, они не хотят пользоваться трудами своих предшественников, как будто бы почитая это унизительным для своего авторского достоинства. Удивительно ли после этого, что у нас по сю пору нет грамматики, которую бы можно было принять за руководство при обучении детей? Для людей, занимающихся преподаванием отечественного языка, всего более ощутителен недостаток в подобных руководствах. Если они сами не имеют столько ума и силы, чтоб быть в состоянии выбиться из старой колеи, пробитой жалкою посредственностию, то должны пробавляться известными грамматиками, несмотря на то, что одни из них слишком обширны, другие слишком кратки, третьи слишком мудрены, четвертые слишком нехитры; вот причина необыкновенного успеха грамматики велемудрого Меморского (вечная ему память!): она кратка, она искони веков слывет классическою книгою и, сверх того, снабжена вопросами, следовательно, избавляет горемыку-педагога от излишних хлопот. Если же преподаватель принадлежит к числу людей мыслящих и понимает важность и святость своей обязанности, то должен составлять записки и по ним учить своих учеников, ибо спрашиваю: как он может решительно предпочесть ту или другую из известных грамматик? Кто не согласится, что грамматика г. Греча не без достоинств, что в ней есть много дельных замечаний, что ее автор умел иногда кстати пользоваться трудами и открытиями наших филологов? Но кто, вместе с этим, не согласится, что эта грамматика есть не иное что, как сбор или, лучше, своз материалов, книга, полезная для составителя грамматики, но отнюдь не то, что должно разуметь под наукой в высшем значении сего слова? И притом сколько странностей, сколько клевет на бедный русский язык!.. Грамматика г. Востокова, без всякого сомнения, есть лучшая из всех доныне изданных; она драгоценна по многим важным открытиям и тонким замечаниям касательно свойств и особностей нашего языка; она обнаруживает в авторе человека, глубоко изучившего свой предмет, преследовавшего его с неутомимою ревностию в продолжение многих лет своей жизни, посвященной бескорыстному служению родному слову. Но он не обработал своего сочинения ученым образом, т. е. не озарил его философиею человеческого слова, и потому его грамматика есть только богатый и драгоценный сборник материалов для составления русской грамматики. Равным образом она не может быть принята безусловно за руководство при обучении детей. {Грамматика всякого языка, без философических выводов и опре-делений, может годиться только для взрослых и то в таком только случае, когда имеет предметом привести в систему особности языка и не обна-руживает претензий на новые взгляды в построении науки вообще. Грам-матики же, назначаемые для обучения, не могут принести вполне ожида-емой пользы, когда не основаны на всеобщей грамматике или, по крайней мере, когда ученики не познакомлены предварительно с основаниями сей последней.} Удовлетворить ум ребенка еще, может быть, труднее, чем ум взрослого человека; ему мало сказать, сколько частей речи и как они называются: объясните ему, что такое эти части речи, для чего они и почему их столько, а не столько,-- или обвиняйте самих себя в его тупоумии и непонятливости! Ему так же, как и взрослому, нужно сперва объяснить философию слова человеческого и потом уже из ней вывести теорию слова отечественного: дело в том, чтобы уметь изложить эту философию понятным для него образом. Некоторые, оправдываясь слабостию детского рассудка, представляют науки, назначаемые для преподавания детям, в ложном и искаженном виде. Так поступил г. Греч в своей "Учебной книге российской словесности", этом сборнике пошлых и обветшалых правил, взятых из пресловутого "Словаря древния и новыя поэзии" г. Остолопова. Странные люди! да неужели ребенку потому только, что он ребенок, должно говорить, что 2 X 2 = 5, а не 4? Посмотрите, как пишутся у иностранцев учебные книги и кем пишутся? Знаменитыми профессорами, великими учеными! Прочтите, например, "Principes de Grammaire Générale, mis à la portée des enfants", par Silvestre de Sacy: какие глубокие истины высказаны в ней языком самым простым, удобопонятным. Дитя, пройдя эту книгу, положит самое твердое основание и изучению филологии вообще, и знанию родного языка в частности. {Большая часть сего превосходного сочинения знаменитого ориенталиста и филолога уже переведена мною, и всё оно, надеюсь, скоро будет издано.8}
Г-н Греч выдумал три спряжения (г. Греч очень любит тройственность!)9 и вот каким образом: глаголы первого спряжения оканчиваются у него на ть с предыдущими гласными а, я, ѣ, а в первом лице на ю с предыдущею гласною и разделяется на четыре отдела; второе -- на тъ с предыдущими гласными и или о, также с другими гласными, коим предшествует буква согласная губная, шипящая или изменяемая,-- в настоящем времени на ю с предыдущею согласною, весьма редко гласною, или, по свойству предыдущей шипящей согласной, на у, и разделяется на семь отделов (не правда ли, что это удивительно как ясно и просто? бедные учители! бедные ученики!); глаголы третьего спряжения оканчиваются на нуть и ереть, а в первом лице на у с предыдущею поднебесною буквою, и разделяется на два отдела. Итак, говоря собственно, у г. Греча тринадцать спряжений. Уф!!.. Нужно ли доказывать чудовищность подобного разделения?
У г. Востокова два спряжения, кои различаются по второму лицу единственного числа настоящего времени изъявительного наклонения. В рассуждении сего он ближе всех к истине. Как жаль, что он только вполовину принял ее!
У г. Калайдовича четыре спряжения. (Кому прикажете верить?). Так как он неопределенное наклонение называет не формою глагола, а неизменяемым именем, то и различает спряжения по первому лицу единственного числа настоящего времени изъявительного наклонения. Не стану терять времени на опровержение его разделения; скажу просто, что оно так же мило, как его бытослов и отглаголия.