-- Это лесть.
-- Новая2 истина.
Теперь видите, что я прав? Не забудьте, что Линская -- графиня, женщина светская, высшего тона; Генрих, хотя по своей воздушности не принадлежит ни к какой земле, ни к какому человеческому обществу, но его идеальность стоит светскости: не правда ли, что их разговор благоухает ароматом самой утонченной светскости? Да, немного найдете вы таких страниц у прославленного Бальзака, и разговоры его герцогов и герцогинь, контов и контесс далеко уступают разговору нашей графини Линской с воздушным Генрихом. Но еще то ли найдете вы в целом-то романе! Если возьмете на себя труд прочесть его, вы с неизъяснимым удовольствием заметите, что герои и героини его, говоря друг о друге третьему лицу, не называют друг друга по имени, но тонко и деликатно обозначают друг друга личными местоимениями они, их, им, ими, о них, и приписываемые им действия всегда обозначают множественным числом, например: они сказали, они говорят, точь в точь как в "Пане Халявском": "Маменька хотели было сомлеть, но только прослезились, потому что батенька на них замахнулись..."3 Равным образом, в оном романе кавалер, обращаясь к даме, всегда прижимает руку к сердцу и грациозно выступает одною ногою вперед, а для большего эффекта и пристукнет ею, и непременно начнет речь свою возгласом "Сударыня!" Согласитесь, что ничего этого решительно нет у Бальзака, потому что французское слово madame не имеет той сладостной выразительности, того нежного колорита, как наше российское сударыня; а сверх того все глаголы во французском светском разговоре согласуются с madame, следственно, стоят в единственном числе. Прелестной, благоухающей частицы с, прилагаемой из вежливости почти к каждому слову, бедный французский язык тоже лишен. Посмотрите, сколько выгод на стороне нашего романиста перед бедным Бальзаком! Оттого-то салон или будуар французского новеллиста и кажется кухнею в сравнении с салоном и будуаром нашего романиста. Но, может быть, вы не согласны с нами, и вам светские разговоры его напоминают лакейскую или девичью, а в его салонах и будуарах попахивает салом, чесноком и луком: в таком случае мы с вами не спорим. И к чему спорить? Очевидно, что вы человек неблаговоспитанный и никогда не бывали в порядочном обществе, т. е. в том, которое так живописно изображает оный неизвестный романист...
Теперь о другой стороне нашего Бальзака -- о женщине... Вот тут-то мы в совершенном отчаянии: где взять, слов и образов, чтобы показать вам эту сторону во всем ее блеске? Сперва надо сказать вам, что в оном неподражаемом романе "Как любят женщины?" женщин очень много, чуть ли не с десяток, и каждая из них есть тип своего рода. Графиня Линская -- кокетка, которая беспрестанно влюбляется то в того, то в другого и, разумеется, всем изменяет. Баронесса Лизанька -- девица идеальная, с бледным лицом, с элегическою речью нараспев, со вздохами и охами. Сестрица ее, баронесса Катенька,-- девушка легкая, игривая, остроумная, на манер швей из модных магазинов. Княжна Клара -- девица более нежная и чувствительная, нежели великодушная; она очень образована, чем обязана прилежному чтению "Зеркала добродетели" с раскрашенными картинками. О прочих графинях, баронессах, княжнах, княгинях, виконтессах, маркизах и пр. и пр. говорить не буду; их много, всех не перечтешь. Генрих любит баронессу Лизаньку, а баронесса Лизанька любит Генриха; страсть обоих глубока и могуча, потому что оба они -- души глубокие, т. е. объясняющиеся "высоким слогом" по риторике Кошанского, вечно вздыхающие, а по надобности "слезно плачущие". Особенным идеальным неистовством отличается Генрих. Однажды оный неистовый Генрих увидел в театре Линскую и, внезапно пришед в новую, великую свирепость, т. е. почувствовав в сердце своем новый "любовный пламень", втесался к ней в ложу и тотчас сказал ей, что он ее "обожает", а она сказала ему, что она его "боготворит". Княжна Лизанька, и сама находясь в театре, видела всю оную обоюдную свирепость любви и в свою очередь от оной свирепствовала, т. е. ревновала, бледнела и дрожала, а княжна Катенька, не догадываясь о сем сестры своей странном свирепстве, отпускала магазинные остроты и шуточки. После этого княжна Лизанька начала увядать и впала в злую чахотку, а Генрих стал мучиться двумя страстями -- пламенною любовию к Линской и сознанием своей вины перед Лизанькою, которую любить он всё еще не переставал, хотя Линскую любил и больше. Для глубокой души ничего не значит любить разом и притом отчаянно, насмерть хоть десятерых женщин. Наконец, Линская ему изменяет для какого-то секретаря посольства; Генрих беснуется и с отчаяния хочет жениться на Лизаньке. Для подобных случаев хорошо иметь подставную. Но когда он пришел к Лизаньке, то узнал, что она уже помолвлена, потому что мать ее, женщина с своим взглядом на жизнь, брак почитала самым верным средством от чахотки. На другой день, в который была назначена свадьба, Лизанька скоропостижно "смертию окончила жизнь свою",4 а Генрих, к неизреченной своей радости, сделался истинным злополучным героем романа и занес такую дичь, что автор романа пришел в неописанный восторг от своего неподражаемого таланта живописать глубокие страсти и трагические положения. "Он (т. е. Генрих), -- говорит автор,-- сделался одним из тех существ холодных и гордых, физиономия которых невольно останавливает ваше внимание, говорит вам о какой-то повести (?), страшной и вместе прекрасной".
Но в этой повести, действительно "страшной и вместе прекрасной", не один Генрих приковывает к себе внимание читателя. Этьен увидал княжну Клару и сказал ей, что он "в нее влюблен", а княжна Клара увидела Этьена и сказала ему, что она "им очарована". Густав увидел Наденьку и сказал ей, что сердце его запылало к ней огнем неугасимым с первого на нее взгляда, а Наденька, увидев Густава, "хотели сомлеть", но только вскрикнули и наградили его за признание пламенным поцелуем. Потом к Наденьке пришла подруга ее Серафима и, увидев у нее Густава, бросилась ему на шею, а он "вдруг упал перед нею на колена и таким самым благороднейшим образом"5 сказал ей, что без нее ему жизнь копейка. Потом Серафима вышла замуж за графа Линского и стала графинею. Вообще, герои и героини этого романа -- люди решительные и не любят слишком женироваться в своих чувствах и откладывать вдаль, что можно сделать тотчас же. Поэтому я в нашем романисте, кроме бальзаковского элемента, нахожу еще элемент куриный: всякому "даже и не бывавшему в семинарии"6 известно, что куриный род самый свободный в своих нежных чувствах и предается им со всею полнотою своей куриной природы, без малейшего вникания или рефлексии, говоря философским языком. И этим отнюдь не хочу сказать, чтобы у героев и героинь оного романа доходило дело до каких-нибудь страшных сближений в курином роде: нет, все они еще так юны, так идеальны, а главное -- такие дети, что как будто только играют в любовь, наслышавшись о ней от больших или вместо "Зеркала добродетели" и повестей г. Бульи прочтя "Английского милорда". Поэтому они так воздушно-безличны, что неспособны возвыситься даже и до куриной действительности. По мнению многих, самая грязная, самая пошлая, даже куриная действительность лучше пустой, бесцветной и детской идеальности: я сам согласен с этим, но это нисколько не оподозревает куриной действительности романа, потому что графиня Линская, как бы в вознаграждение за прочих героинь романа, по преимуществу -- курица, хотя кудахчет и идеально...
О героях говорить много нечего: Генриха вы уже знаете; Этьен, Густав и прочие так воздушны, что решительно нет никакой возможности уловить ни одной черты их личности. Что касается до секретаря посольства, который отбил у Генриха Линскую,-- это просто петух, не индейский, а обыкновенный, европейский, дворной...
1. "Отеч. записки", т. VI, No 10 (ценз. разр. 14/Х), отд. VII, стр. 29--35. Без подписи.
2. В цитируемом тексте: "Нагая".
3. Цитируется роман Квитки-Основьяненко по "Отеч. запискам" (1839, т. IV, No 6, отд. III, стр. 163).
4. Перефразировка слов Хлестакова в передаче Анны Андреевны: "...смертью окончу жизнь свою" ("Ревизор", д. V, явл. 7).