Князь Курбский, исторический роман из событий XVI века. Сочинения Бориса Федорова. В четырех частях. Санкт-Петербург. В тип. императорской Академии наук. 1843. В 12-ю д. л. 135, 172, 213, 115 стр.1
Кто не знает Бориса Михайловича Ф(Ѳ)едорова? Это бесспорно один из знаменитейших писателей нашего времени. На исчисление всех заслуг его потребовалась бы целая книга... Действительно, никто не доставлял в своих сочинениях так много торжеств добродетели, никто столько раз не казнил в них порока, как доблестный борзописец, о котором говорим мы: Б. М. Ф(Ѳ)едоров делал то и другое по крайней мере тысячу раз,-- и если свет не сделался лучше, если добродетель попрежнему пребывает в угнетении, а порок торжествует, то уж, конечно, не от недостатка деятельности сего сочинителя, а оттого, что свет был чрезвычайно испорчен прежде, нежели сочинитель сей начал действовать. Не говоря уже о бесчисленном количестве детских книг, которых, к сожалению, никто не помнит и не читает, Б. М. Ф(Ѳ)едоров написал несколько сказок и между прочим "Виолетту", одно из остроумнейших "аллегорических сочинений", какие только когда-либо писались руками смертных. Сверх того, в продолжение многих лет в "Трудах", издававшихся "Российскою Академиею", печатались постоянно стихотворения Б. М. Ф(Ѳ)едорова, писанные большею частию на разные торжественные случаи... Но и это еще не всё. В короткие промежутки времени, остававшиеся от столь важных и разнообразных занятий, Б. М. Ф(Ѳ)едоров изредка возвышал свой голос в некоторых повременных изданиях, и есть, говорят, счастливые журналы, которые могут насчитать у себя по нескольку страниц, украшенных плодами вдохновенной музы сего деятельного сочинителя... Нет сомнения, что столь неусыпные и многочисленные труды давно уже доставили бы Б. М. Ф(Ѳ)едорову по крайней мере венец бессмертия, если б на них было обращено хоть какое-нибудь внимание неблагодарною публикою... Здесь время сказать, что при всех достоинствах Б. М. Ф(Ѳ)едорова, исчисленных выше, он еще и глубочайший философ.. Известно, что сочинения его, от первого до последнего, по какому-то странному и необъяснимому случаю, всеми журналами единогласно подвергались и подвергаются жестоким насмешкам и порицаниям. О детских книжках его столько наговорено острот, и забавных и пошлых, что пересчитать их нет возможности. Недавно еще один журнал серьезно рассказывал, что детям за какую-то шалость предлагали на выбор два наказания: чтение нравоучительных сказок Бориса Михайловича или розги, и что дети избрали последнее. Каллимах детских книг, Б. М. Ф(Ѳ)едоров, перенес эту и тысячи подобных ей насмешек с терпением истинно стоическим. В возмездие за все он только продолжал ревностно и неусыпно трудиться на своем блестящем поприще и, вслед за осмеянной книгой, выпускал другую, которая подвергалась не лучшей участи. Не было еще примера, чтоб хоть один журнал, сколько-нибудь одаренный здравым смыслом и уважающий своих читателей, похвалил хоть одну строку, написанную Б. М. Ф(Ѳ)едоровым, а между тем Борис Михайлович доныне ревностно продолжает писать! Не верит он, что для "сочинительства" недостаточно одной страсти марать бумагу, как бы ни была сильна эта страсть,-- не верит, что добродетель, торжествующая в его описаниях, ничего не выигрывает от его усилий,-- не верит, что детские книги его пошлы и бесполезны, сатирические иносказания пошлы и никому не вредны, а торжественные и другие стихотворения наводят дремоту; даже крайне плохая продажа книг, одно из очевидных доказательств негодности литературного товара, не разуверяет его в достоинстве его сочинений... Что ж тут делать!..
Да, Б. М. Ф(Ѳ)едоров, к несчастию, не только не перестает писать, но даже в последнее время значительно расширил круг своей деятельности. Крайняя испорченность настоящего поколения взрослых людей, совершенно не читающих сочинений Бориса Михайловича, внушила ему мысль, что недостаточно заботиться об исправлении одного "юношества" там, где все члены общества заражены пороками. И он решился... Продолжая поучать "юношество", он двадцать лет носил в душе своей идею о возвращении на путь истинный всех и каждого и наконец издал книгу, в которой филантропическая и глубоко нравственная идея его является в полном блеске.2 Эта книга -- "Князь Курбский"; она названа еще "историческим романом из событий XVI столетия"...
Здесь уже не детям, но всему человечеству, без различия пола и возраста, говорит Борис Михайлович,-- с чрезвычайными ошибками против грамматики, т. е. синтаксиса и уменья ставить знаки препинания,-- что добродетель полезна и рано ли, поздно ли будет торжествовать, а порок вреден и непременно будет наказан. Вот собственные слова Бориса Михайловича:
Цель моего романа: (двоеточие/..) показать, что никакие доблести, никакие заслуги не оградят от стыда и укоров; (точка с запятой!) преступника пред царем и отечеством; в самой славе он не может быть счастлив, и казнится -- в собственной своей совести.3
Кто бы не узнал, по одним этим строкам, почтеннейшего Б. М. Ф(Ѳ)едорова, если б даже на романе не было его имени? За преступлениями следуют угрызения совести. Глубокая, оригинальная истина! Вы, может быть, скажете, что ее все уже давно знают без Б. М. Федорова; что не стоило писать четырех частей для доказательств того --
В чем все уверены давно;
что идея, которую избрал Борис Михайлович, тысячу раз была уже развиваема в букварях и прописях... Всё так; но у Б. М. Ф(Ѳ)едорова свои понятия о целях, которые должно избирать для сочинения романов...
Предоставляя себе удовольствие возвратиться в конце статьи к предисловию, из которого мы заимствовали вышеприведенные строки и в котором еще осталось много подобных им, взглянем теперь на самый роман, написанный с такою прекрасною целью. Действие романа начинается во время войны русских с Ливониею. "Россияне", под предводительством князя Курбского и других славных "мужей", празднуют за победой победу. А в Москве, между тем, царь Иоанн Васильевич производит суд и расправу: Адашев, Сильвестр и многие бояре, по наветам клеветников, обвинены в колдовстве и в изведении чародейным зельем царицы Анастасии, которая, на беду их, около того времени умерла. Всё это узнаём мы из разговоров бояр, осаждающих ливонские города. Затем следует описание любви рыцаря Тонненберга к дочери дерптского гражданина Риделя, Минне. Ридель был богат, Минна прекрасна; удивительно ли, замечает сочинитель, что Тонненберг старался ей понравиться? Между рыцарями Минна никого не видала отважнее и прекраснее: удивительно ли, продолжает тот же сочинитель, что он нравился ей?
Юность его красовалась мужественным видом, стройный стан придавал ему величавость. Страстный взор часто безмолвный изъяснитель любви, и Минна, не понимая чувств своих, краснея застенчиво, опускала в землю свои прелестные глаза голубые, встречаясь с красноречивыми взорами рыцаря, но снова желала их встретить. (Каково сказано?) Тонненберг невинному сердцу льстил так приятно, что прелестное личико Минны невольно обращалось к нему, как цветок, по разлуке с солнцем тоскующий. При Тонненберге ей в шумных собраниях рыцарей не было скучно, без него и на вечеринках не было весело. Прежде Минна любила подразнить новым нарядом завистливых ратсгерских дочек, но когда привыкла видеть Тонненберга, то лишь тот наряд ей казался красивее, которым он любовался, и самое легкое блестящее ожерелье тяготи ло ее, когда рыцарь отлучался из Дерпта.