До такой-то степени новыми, оригинальными, грамматически правильными фразами изображает Б. М. Ф(Ѳ)едоров любовь героев своего "сочинения". Но рука его еще не расходилась; посмотрите, что будет дальше. В Минну влюблен также дворянин Вирланд, которого сочинитель выдает за величайшего остряка и насмешника. Вот образчик остроумия Вирланда. Речь идет о рыцаре Зейдентале, который со всем соглашается, по привычке, как думает Ридель.
Этого не скажу (замечает остряк). Он соглашается потому, что иначе бы должен молчать, а молчать всю жизнь так же трудно, как баронессе Крокштейн перестать говорить.
Чертовски остро!.. Вирланд старается всеми силами замарать Тонненберга в глазах "почтенного родителя" Минны и наконец, посредством какого-то письма, успевает в своем намерении. Ридель запретил Тонненбергу приходить к нему в дом. Минна плачет и в один прекрасный день пропадает; в то же самое время пропадает и Вирланд, которого все считают похитителем Минны. Тонненберг является к огорченному родителю и вторично получает от него согласие на брак с Минной, если рыцарю удастся найти ее. Следует глава восьмая: "Болезненный одр". "Жизнь человеческая,-- говорит Борис Михайлович,-- подобна дню, который то проясневает, то вдруг становится сумрачным". Адашев, признанный достойным смертной казни и только по особенной милости разжалованный из воевод в наместники выжженного Феллина, захворал. "Глаза его не могли узнавать окружающих. Тоскуя, в жару бросался он из края в край одра своего; то вдруг вскакивал, то опускался без чувств на ложе; лице его рдело, дыхание ускорялось, уста засохли -- и ничто не могло утолить жажды его". Он умер; печать тления изобразилась на лице прекрасном. Курбский, простившись с покойником, отправился в Москву. При въезде он встретил похоронный поезд: хоронили жену Адашева. Иоанн Васильевич, между тем, продолжал казнить адашевцев. Заступничество Курбского только усилило ярость царя; сам Курбский подпал его гневу. В возникшей вслед за тем войне с поляками Курбский оказал много мужества и предусмотрительности; но неудача под Новлем всё испортила. Чтоб унизить Курбского, Иоанн послал ему повеление быть наместником Юрьева. Здесь негодующий Курбский узнал, что самой жизни его угрожает опасность. Тогда он решился бежать. Поручив рыцарю Тонненбергу проводить жену и сына в Нарву, к Головиным, Курбский стал приготовляться в путь. Следует чувствительная картина, которую можно вполне передать только красноречивыми словами самого сочинителя:
Слезы лились из глаз Курбского, преклонившегося к земле. Встав, он в последний раз прижал к сердцу супругу и благословил сына. "Прости, Гликерия, прости, Юрий"... сказал он и, возложив на сына родительский крест и закрыв рукою глаза, вырвался из объятий их.
В это время вошел Шибанов известить, что Тонненберг ждет. Курбский, пожав руку Тонненберга, сказал: "Береги их и, когда будет можно, доставь мне весть о них!.."
Юрий вскрикнул. Княгиня упала без чувств. Супруг скрылся от ней... Вдали еще слышался шум шагов его -- слышался голос его -- и навеки замолк для ней.
Она опомнилась... Болезненное чувство в лице ее было столь сильно, что Юрий от испуга упал к ногам ее и, обливая руки ее слезами, говорил: "Матушка, не умираешь ли ты?.."
Тонненберг влюбился в жену Курбского и, вместо того, чтоб везти в Нарву, привез ее в свой замок, окруженный подъемными мостами. Тут он открыл ей любовь свою. "Злодей! -- отвечала ему княгиня со всем достоинством оскорбленной добродетели: -- ты забываешь, что говоришь с женою князя Курбского, ты можешь держать меня в неволе, даже лишить жизни, но кроме презрения ничего не увидишь в глазах моих". Ночью княгиня подслушала разговор Тонненберга с его приближенными и узнала, что он действительно ужасный злодей. Бог знает, чем бы кончились наступательные действия Тонненберга, если б сама судьба не поспешила на выручку добродетели злополучной княгини: Тонненберг, возвращаясь однажды с добычи, был застигнут наводнением и утонул. Все жертвы, томившиеся в замке, получили свободу. Между ними княгиня узнала Вирланда и Минну, которую, как теперь оказалось, похитил Тонненберг, вместе с остроумным ее обожателем. Княгиня решилась идти в Нарву, но на дороге заблудилась и попала в хижину к рыжему эстонцу, который сначала хотел ее убить, а потом сжалился и предложил ей у себя приют. Она жила у эстонца несколько лет. Эстонец имел обыкновение отправляться за дровами с ее сыном; в одну из таких поездок эстонца съели волки, а Юрий, по уши завязший в снегу, был вытащен проезжим купцом и взят им на воспитание.
Синели сумерки; яркая вечерняя звезда блеснула на темной лазури неба; новый снег замёл следы проезжих, но кто в сие время обегает вкруг уединенной хижины? Чьи призывания раздаются в лесу без ответа? -- Это мать, зовущая напрасно сына; это княгиня Курбская, кличущая Юрия. Она озирается во все стороны; она ждет... но темнота простерлась по небу, скрывая от глаз ее окружающие предметы; сердце ее трепещет... она рыдает, простирает руку в отчаянии, не зная, какой жребий постиг ее сына...
Оплакав красноречиво, хоть и безграмотно, потерю сына, княгиня отправилась в Нарву. Для чего она не сделала того прежде? -- спросите вы. Бог ее знает! уж, видно, такова была у нее натура! Между тем Курбский явился при дворе Сигизмунда и был принят чрезвычайно ласково. Король нарек его князем ковельским, осыпал богатством и почестями и поставил наряду с первейшими своими вельможами. Но ничто не радует изменника; ему тяжело на чужой земле; в самой славе он не может быть счастлив и -- казнится в собственной совести... Замечаете: цель романа видимо достигается!.. Участие, которое принимал Курбский в неприязненных действиях Сигизмунда и потом Стефана Батория против России, еще более увеличило его терзания; брак с графинею Дубровицкою совсем не имел тех последствий, каких ожидал Курбский: графиня оказалась ветреною, пустою и капризною женщиною. Курбский развелся с женою и в ковельском замке своем, от нечего делать, принялся наблюдать за полетом птиц, сопровождая свои наблюдения чувствительными тирадами, вроде следующей: