А затем сердце читателя опять должно наполниться горьким соболезнованием, если только он сколько-нибудь чувствителен к недостаткам ближнего. Послушайте, какая опять случилась беда, а все проклятая память! Г-н Имрек с похвалою отзывается о статье г. Искандера: "Капризы и раздумье", и вслед за тем говорит: "Можно бы сюда отнести и стихотворение г. Некрасова "В дороге"; оно было бы очень хорошо, если б не было мелочных подделок под русскую речь, как-то: тот, эта и эти". Оставляя в стороне условную похвалу, делающую, конечно, честь великодушию г-на Имрек, обратим внимание читателя на то, что в стихотворении, о котором говорит г. Имрек, ни разу не употреблено ни тот, ни эта, ни эти. Конечно, это произошло совершенно случайно, потому что избегать с намерением общеупотребительных слов никто не станет, -- и стихотворению г. Некрасова и без этих слов ничто не мешает быть преисполненным "мелочных подделок под русскую речь", если г-ну Имрек так угодно, -- но зачем же такая странная и неблаговидная неправда? Впрочем, пусть г. Имрек успокоится: мы не придадим ей обвинительного характера и не будем по поводу ее уличать его в изобретении небылиц. Мы просто видим в ней слабость, а всякая невольная слабость, -- относится ли она к рассудку, к памяти, или к чему другому, -- извинительна.

Избыток внутренней деятельности, замедляющий, как сознался сам г. Имрек, деятельность внешнюю и ослабляющий, как уже доказано, до невероятной степени память, -- имеет еще третье очень печальное свойство: сообщать плодам "внешней деятельности" странную горячность, переходящую в неблагопристойную запальчивость... Упомянув без брани еще о переводе "Макбета", г. Имрек все остальное называет балластом и говорит: "Приступим к разбору и этого хлама ". Прежде всех достается г. Тургеневу:

О г. Тургенев! Нельзя сказать, чтоб он не совершенствовался: он был плох в первом произведении своем, подавал и в нем надежды и оправдал их: он пишет постоянно плоше и плоше. Но что сказать о его "Помещике"? Здесь он превзошел не малые ожидания. Это произведение так уж плохо, такой вздор; так жалко желание острить; так смешно какое-то чувство будто бы превосходства при описании выставляемых им в карикатуре лиц, что лучшая критика: прочесть самое произведение.

Далее г. Имрек называет г. Тургенева "столичной штучкой" и наконец заключает так: "вообще в петербургских литераторах видно чувство аристократического презрения ко всему, что не Петербург, чувство превосходства, похожее на аристократическое чувство... как бы сказать... людей служебных (?) перед простыми крестьянами..." Нельзя не сознаться: избыток внутренней деятельности затмил здесь в г-не Имрек не одну намять... Мало быть без памяти, чтоб выразиться так, нужно еще лишиться всякого чувства приличия... И после того подобные господа требуют, чтоб уважали их мнения, смотрели на их убеждения и на их деятельность как на что-то почетное по своей искренности и благородной горячности; чтоб спорили с ними серьезно, кротко и терпеливо... И если случалось им выслушать от кого-нибудь горькую и резкую правду, они жаловались на горечь и резкость ее -- подозревали злой умысел, клевету, и долго потом гремел их гнев против жесткой истины, словно против клеветы, -- и громки и решительны были их приговоры...

Их пристрастие, их ослепление -- изумительны... Г-н Тургенев написал рассказ ("Хорь и Калиныч"), в котором на первом плане действуют мужики, а на втором помещик. Критик называет рассказ превосходным и восклицает: "Вот что значит прикоснуться к земле и к народу: вмиг дается сила!"... Тот же г. Тургенев еще прежде написал рассказ в стихах ("Помещик"), в котором ровно на столько же прикоснулся к земле и к народу, с тою только разницею, что здесь помещик действует на "первом плане, а мужики на втором, -- и мы видели, какому ожесточенному порицанию подверг критик поэму г. Тургенева. Если принять в соображение, что оба рассказа довольно близки по мысли своей и направлению и выполнены с одинаковою степенью таланта, то трудно было бы объяснить противоречие г. Имрек. Но дело в сущности просто: в рассказе "Хорь и Калиныч" г. Имрек увидел что-то близкое себе, согласное с его собственным убеждением (хотя мы не знаем каким образом, потому что, повторяем, рассказ "Хорь и Калиныч" ничем не отличается в направлении своем от "Помещика"), -- и тут вдруг нашелся у г. Тургенева талант, да еще сильный и прекрасный.

Г-н Имрек и подобные ему не могут и не хотят отделить таланта автора от направления его произведений. Не нравится им направление автора: автор бездарен, книга никуда не годная, -- и наоборот. Ослепление странное, но не подверженное сомнению: факты подтверждают его. В нем-то именно скрывается настоящая причина того, что "Москвитянин" так часто объявлял хорошие книги бездарными, а бездарные -- превосходными. В нем, может быть, скрывается и самая причина неуспеха "Москвитянина", а также и "Московского сборника": если за неблагоприятным направлением трудно увидеть достоинства произведения, то за благоприятным еще труднее увидеть его недостатки. Вот причина частого появления в "Москвитянине" плохих прозаических статей и стихотворений. Вот причина избытка подобных статей и в "Московском сборнике"... Осуждая стихи г, Тургенева (и притом лучшие) и г. Майкова, "Московский сборник" печатает такие стихи:

Что, мой светик луна,

Что ж ты все так одна,

Одинешенька?

Под парчою, в венце,