Теперь следует познакомить читателя с "Тремя критическими статьями" г. Имрек. Здесь разбираются следующие книги:
1) "Вчера и сегодня", литературный сборник, составленный графом Соллогубом, книжка первая (вышла в начале 1845 года).
2) "Опыт истории русской литературы", соч. А. Никитенко, книжка первая (вышла в начале 1846 года). 3) "Петербургский сборник", изданный г. Некрасовым (вышел в начале 1846 года).
Почему теперь только разбираются книги, иные с лишком год, а иные уже и с лишком два года тому назад вышедшие в свет? потому, конечно, что автору негде было напечатать разбора их ранее? Нет; гораздо после всех этих книг вышел первый том "Московского сборника", и, конечно, критические статьи г. Имрек могли бы так же удобно поместиться в первом томе, как поместились и во втором. Причина другая; не явились они ранее потому, что "Москва никогда не гонялась за современностью внешнею и случайною", -- так говорит редактор "Сборника" в примечании. Теперь, видите ли, когда эти книги давным-давно прочтены публикою, а иные и забыты, для них настала современность не внешняя и не случайная, и Москва, то есть г. Имрек, спешит отдать о них отчет. Но и тут еще не все: причина не в одном похвальном качестве Москвы, которое выставляет в таком блестящем свете редактор "Сборника" для своего оправдания, но и в одном дурном качестве Петербурга, который, по словам г. Имрек, неутомим потому, что "петербургские литераторы сочли за нужное избавиться от тяжести мысли и труда, сбросили ее и быстро, налегке, помчались по поприщу литературы". Вот потому-то, как вы теперь ясно видите, и опоздали критические статьи г. Имрек! Г-н Имрек не хотел сбросить с себя тяжести мысли и труда, "а все то (говорит он), что условлено мыслию и внутренним трудом, совершается не так легко и скоро; мысль умеряет эту быстроту, и внутренняя деятельность часто замедляет внешнюю, как отсутствие внутренней деятельности бывает наоборот причиной многой деятельности внешней. Гораздо легче строчить всякий вздор (это опять комплимент так называемым петербургским литераторам), марать бумагу, править корректуры и т. д., нежели прочесть внимательно что-нибудь и о чем-нибудь не шутя подумать ". Драгоценные строки!.. Из них видим: 1) что статьи г. Имрек обусловлены мыслью и внутренним трудом; 2) что в г-не Имрек до того простирается избыток внутренней деятельности, что замедляет внешнюю; 3) что г. Имрек не пишет вздору, не марает бумагу, а читает внимательно и думает не шутя... Есть добродушие обезоруживающее! Начать оправдываться в какой-то вине, впрочем, мнимой (потому что никто не обязывал г-на Имрек писать статьи свои скорее: он мог писать их, пожалуй, десять лет, и даже не писать вовсе), и кончить такими похвалами самому себе, -- что вы скажете на это, читатели? не позавидуете ли вы автору, потому что думать так о себе -- истинное счастье, неизменное, несокрушимое... Любовь изменяет, слава порастает терниями, богатство истрачивается, и после всего остается в человеке утомление, апатия, недоверие к самому себе, внутреннее недовольство... гадко! Но чем уничтожите вы счастье, почерпаемое человеком в глубоком сознании своих достоинств? Такой человек вечно ясен и горд; невозмутимо его довольство... Вы посмеетесь над ним, -- "зависть!" -- говорит он и сильнее убеждается в своем величии: ничтожеству не завидуют! Скажут ему или он сам догадается, что ничего не делает, -- "от избытка внутренних сил", думает он и проникается новым уважением к самому себе: избыток внутренних сил -- удел не многих! А между тем в голове своей рушит он и созидает миры... Скажет он глупость, а думает, что бросил семя, которое должно дать великие плоды в будущем. И с каждым годом счастье его увеличивается, потому что увеличивается довольство самим собою, а ведь, говорят, внутреннее-то довольство и есть счастье!
Но скажем несколько слов о статьях г. Имрек, которые после того, что сам он сказал о них, становятся особенно интересными для публики.
Критика на первую книжку "Опыта истории русской литературы" состоит из выписок, вырванных из разных мест книги, с прибавлением к каждой замечаний г. Имрек, которые кажутся ему и справедливыми, и остроумными, и приличными. Какими они нам кажутся, мы, по известным причинам, говорить не станем.
Остановимся только на минуту на выходке г. Имрек о "бороде", где он с умыслу или без умыслу, не поняв слов г. Никитенко, вырванных из книги, обвиняет автора в аристократическом презрении к крестьянскому сословию, которое у нас носит бороду. Считаем не лишним растолковать г-ну Имрек настоящий смысл превратно понятых им слов. Борода бывает двух родов: одна, которую носит наш крестьянин, по обычаю, усвоенному в его звании, и с которою охотно расстается, переходя в другое звание; это борода невинная и достойна уважения по крайней мере столько же, сколько и бритый подбородок... Но была на Руси (и доныне сохранилась, как исключение) другая борода, -- борода, за один волосок которой владелец ее готов был положить голову на плаху. Эту бороду преследовал Петр Великий, потому что с ней соединялись невежество, упорство, дикие предрассудки, фанатическое пристрастие к полудикому, старому порядку вещей и исступленная ненависть и ожесточение против всего нового, вводимого усилиями привить на русской почве образованность. Об этой-то последней бороде, говоря о стрельцах, упомянул г. Никитенко в том месте своей книги, которое показалось г-ну Имрек столь аристократическим. Еще г. Имрек делает подобное же ложное толкование следующим словам г. Никитенко: "владея пищалью не как благородным орудием, а как дреколием " и пр. Дреколие по преимуществу орудие невежества, восставшего против ниспровержения своих диких обычаев и предрассудков, -- и в этом-то смысле употреблено здесь это слово. Кажется, просто?
Теперь посмотрим на статью о "Петербургском сборнике". Она обличает другой важный недостаток в г-не Имрек -- недостаток памяти, которою так богат г. Хомяков, по уверению "Москвитянина". Но "Москвитянин" говорил, не доказывая; мы же имеем доказательства, которые сейчас представим, почему и почитаем наше замечание о достойном сожаления недостатке г-на Имрек совершенно уместным. Вы помните, г. Имрек сказал, что "петербургские литераторы сочли за нужное избавиться от тяжести труда и мысли ". По этим словам, вы уж не ожидаете, в трудах петербургских литераторов ни присутствия мысли, ни признака труда. Ошибаетесь. Через десять строк г. Имрек называет "Бедных людей", повесть петербургского литератора (г. Достоевского), напечатанную в Петербурге, да еще и в " Петербургском сборнике", -- "художественным произведением", а об авторе говорит, что в "таланте его нельзя сомневаться"... Как так? Да совсем из ума вон! Г-н Имрек забыл, что сказал десятью строками выше... Но погодите, и тем дело не кончилось; память на той же странице сыграла с г. Имрек новую шутку. Ровно через 19 строк он говорит: "Но повесть его (г. Достоевского) решительно не может назваться художественным произведением". Просто несчастье! Признаюсь, теперь я понимаю, почему "Москвитянин" не задумался назвать г. Хомякова "примечательным человеком и знаменитостью". Память -- великое дело, а если присоединить к ней сведения о винокурении и практическое знание псовой охоты, так вот вам и великий человек! Ровно столько, сколько нужно, ни больше, ни меньше!.. Разбирая превосходную повесть г. Достоевского "Бедные люди", г. Имрек находит натянутым, что Девушкин обиделся, прочитав "Шинель". Это замечание не доказывает даже, чтоб г. Имрек думал не шутя; несомненным остается только то, что он писал три небольшие статейки свои, наполненные наполовину выписками, с лишком полтора года. По мы уже знаем причину такой медленности: избыток внутренней деятельности мешал ему.
От "Бедных людей" г. Имрек переходит к "Двойнику", второй повести г. Достоевского. Искусственность и манерность слога, которым она написана, разительно доказывается тем, что даже г. Имрек смастерил на слог ее довольно удачную пародию. Вот она. Г-н Имрек продолжает свою критику слогом повести:
Приемы эти схватить не трудно; приемы-то эти вовсе не трудно схватить; оно вовсе не трудно и не затруднительно схватить приемы-то эти. Но дело не так делается, господа; дело-то это, господа, не так производится; оно не так совершается, судари вы мои, дело-то это. А оно надобно тут, зпаете, и тово; оно, видите ли, здесь другое требуется, требуется здесь тово, этово, как его -- другова. А этово-то, другово-то, и не имеется; именно это-во-то и не имеется; таланта-то, господа, поэтического-то, господа, таланта этак художественного-то и не имеется. Да вот оно, оно самое дело-то, то есть настоящее, вот оно как; оно именно так.