На чем, однако ж, основано такое беспредельное уважение и доверие к собственному авторитету, так решительно обнаруживаемое? Раскрываем 5 книжку "Москвитянина" на 1846 год и читаем следующее:
Г-н Хомяков есть лицо примечательное в России, не только в Москве. Это наша знаменитость. Недаром Языков сказал об нем:
И меж старейшинами града
Он блещет мудростью речей.
Говорунов бывает много. Не говоря уже о Франции, где ни один человек за словом в карман не лазит, и в России с некоторого времени эта способность развивается. Но вы только их слушаете много-много если без скуки. Совсем не то Хомяков. Это оратор, это ученый, это поэт. Обо всяком предмете, который попадает ему на язык, он скажет вам вещи совершенно новые, оригинальные, которые никому в голову не приходили; он подаст вам мысли, кои вы можете развивать и кои принесут вам наверное плод; укажет стороны предметов, на кои никогда не обращали вы внимания. Это ум глубокий, живой, веселый, легкий, разнообразный. Не говорю о сведениях, не говорю о памяти. Все знающие Хомякова засвидетельствуют, что ему столь же легко прочесть вам сотню стихов из любой трагедии Шекспира, как и привесть какой-нибудь параграф, сто двадцать третий, из постановлении поместного Собора в Трулле, а о Вселенских и говорить нечего, и г-н N. давно уже не смеет выговорить пред ним имени пи одного папы. Хомяков перепутал их так, что Пасхалий стоит за Урбаном, а Григория седьмой мерещится после двенадцатого. С другой стороны, не угодно ли вам послушать его, как начнет он рассказывать вам об охоте за зайцами или объяснять новые образы винокурения, постройки крестьянских дворов. Это опытнейший винокур, это домовитейший хозяин, это отчаянный охотник. Не стану говорить о гомеопатии.
Вот источник надутой величавости, которою отличается последняя статья г. Хомякова! Вся разница между взглядом г. Хомякова на самого себя и взглядом на него публики заключается в том, что публика не читала этих слов "Москвитянина", а г. Хомяков читал их. Но вы, может быть, скажете, что такие подробности могли бы быть уместны и интересны разве о Пушкине и Лермонтове, да и то после их смерти, а отнюдь не о г. Хомякове. Оно так, но "Москвитянин" думает иначе, или, может быть, его заставила войти в такие подробности крайность: назвав г. Хомякова лицом примечательным в России, ие только в Москве, нашей знаменитостью, он почувствовал необходимость доказать свои слова, и как доказательств других не оказалось, то он и ограничился извещением, что у г. Хомякова отличная память, что он хороший винокур, в совершенстве знает охоту за зайцами, превосходный гомеопат, и т.д. До чего не доводит крайность!..
Что касается до нас, то мы знаем г. Хомякова не как человека, а как литератора, и судим о нем по его сочинениям, -- а известно не нам одним, как далеки его сочинения от таких, которые дают человеку право на титло примечательного лица в своем отечестве. В стихах г. Хомякова не видно не только таланта, но даже истинного понимания искусства: они всегда фразисты и вычурны и по мысли и по выражению, не говоря уже о том, что лишены теплоты, меткости, образности, словом, поэзии, -- чего, собственно, и не может быть в стихах без таланта. Впрочем, лучший приговор стихам г. Хомякова заключается в равнодушии к ним публики: вот теперь поэтов нет, -- простор на этом поприще дарованию, даже небольшому: некому заслонить, затмить, -- а между тем кто же читает г. Хомякова, кто даже знает его как поэта? Что касается до прозы г. Хомякова, то в прозе он с давнего времени поет все одну и ту же песню: хотите быть полезным -- сделайтесь словенофилом, хотите быть умным, сделайтесь словенофилом; хотите быть примечательным человеком (не только там, где живете, но и во всей России), сделайтесь словенофилом, и пр. и пр. А затем что же еще в ней? Усилие выказать многосторонность своих сведений, мешающее автору остановиться на одной мысли настолько, чтоб сделать ее ясною, решительный топ, исполненный такого глубокого уважения к самому себе, что оно местами переходит даже в неуважение к другим, похвалы самому себе -- чаще прямые, чем косвенные, и, наконец, так называемая произвольность, -- невинная слабость, до того всем известная в г. Хомякове, что иные читатели, по собственному его сознанию, ожидают ее от статей г. Хомякова заранее... Такими же качествами отличается и последняя статья г. Хомякова.
Мы говорили об ее топе; теперь скажем об ее содержании. Г-н Хомяков в статье своей самыми черными красками изображает искусственность, рассудочное развитие, поддельность, апатию, скуку, мертвенность русского общества и приписывает это состояние разрыву общества с народом, происшедшему вследствие реформы Петра. Кто не согласится, что такое мнение отзывается самым неумеренным преувеличением: г. Хомяков ложно понимает причину явления дурных сторон, которые представляет в такой гиперболической преувеличенности. Он приписывает разрыву общества с народом то, что должно приписать переходному характеру эпохи, в которую мы живем, молодости и незрелости нашего образования. Разрыв общества с народом у нас больше внешний, кажущийся, нежели внутренний, существенный. Когда образование проникнет в народ, разрыва не будет. Но г. Хомякову хочется, во что бы ни стало, общество нагнуть к народу, а не народ поднять до общества, чего желать было бы гораздо естественнее... В наше время так называемый барин уже не станет верить домовым, лешим, русалкам, заговорам, не станет лечиться жаркою банею с настоянным на красном перце пенником, ни у знахарей и знахарок, с нашептываньями и вспрыскиваньями; с другой стороны, уже и в так называемом мужике нашего времени заметно менее недоверчивости и отвращения к медицине. Приводим этот пример не как доказательство, а как намек на целый ряд возможных доказательств того, что предполагаемый разрыв общества с народом уничтожится со временем успехами цивилизации, которая народ возвысит до общества. А разрыв этот, повторяем, больше кажущийся, чем существенный, -- он более в покрое платья, чем в понятиях и даже привычках. Русский -- везде русский: и дома и за границею, как ни ловко умеет он приноравливаться к нравам и обычаям чуждых стран. Суворов говорил на многих языках и лучше всякого знал, чем француз отличается от немца, но это не мешало ему быть типом русского человека. Приведем пример еще разительнее: ни на один из классов народа реформа Петра не имела такого решительного влияния, как на солдат, -- и между тем наши солдаты даже и храбры по-своему, по-русски, и общая со всеми другими европейскими солдатами военная дисциплина не сделала их нисколько похожими на солдат какой-либо другой нации. Русский солдат ,так же имеет свой особенный характер, свою особенную физиономию, как и солдат французский, английский, немецкий. Русский солдат -- вполне русский человек и по своим достоинствам и по своим недостаткам. У него понятия, образ мыслей, речь, поговорки, шутки, песни, -- все чисто русское, национальное, несмотря на то, что он одевается, марширует и дерется на войне совершенно по-европейски...
Но если верить г. Хомякову и всем, разделяющим его убеждения, -- у нас народности, или своенародности (так иногда говорит г. Хомяков, как будто может еще быть чуженародность?), нет и следа: мы утратили ее, и теперь должны стараться возвратить, -- для чего г. Хомяков предписывает нам в статье своей прекрасные, по его мнению, средства. Но мы считаем их бесполезными и лишними, как и все вообще жаркие толки и хлопоты о возвращении народности, которой мы не теряли. С одной стороны, народ так же не может быть без народности, как человек без физиономии, а с другой -- народности нельзя возвратить, найти, привить, приобресть каким бы то пи было образом... Но самые хлопоты о народности показывают, что в понятиях г. Хомякова народность что-то искусственное, мертвое, именно что-то такое, что можно потерять и найти, сделать, занять, купить: и вот источник той легкости, с которою у него являются каждый день новые проекты о возвращении народности, более или менее забавные!
Вот еще замечательные черты в статье г. Хомякова. Верный своей привычке отдавать себе справедливость, он утверждает, что у него любовь к отечеству прирожденная, а у его противников головная... Такое печатное вознаграждение самого себя за добродетель любви к отечеству, бесспорно, умилительно! Непонятно одно, каким образом удостоверился г. Хомяков, что у его противников любовь к отечеству не такая же, как у него? Что касается до нас, то мы уважаем его любовь к отечеству, но не удивляемся ей, подобно ему, ибо не видим ничего необыкновенного в том, что русский любит Россию. Иное дело, если б англичанин, рожденный и воспитанный в Англии, так полюбил Россию; ну, тогда и мы подивились бы, а теперь мы оставляем удивляться одному г. Хомякову, и он, конечно, поблагодарит нас: удивляться самому себе особенно удобно наедине с самим собою! Нас гораздо более удивляет, 1) что г. Хомяков отрицает великий художественный талант в Жорж Санд и 2) утверждает, что стоит только сделаться словенофилом, чтоб сделаться русским национальным художником. Вот два факта, бросающие свет на понятия г. Хомякова об искусстве!.. Наконец, г. Хомяков в статье своей дает почувствовать, что общество чему-то учится у народа, но чему именно -- не говорит, опасаясь, не без основания, что услышит в ответ хохот общества...