Теперь перейдем к статьям "Московского сборника", отличающимся тем особенным направлением, которым отличался "даосквитянин" и все труды подвизавшихся в нем литераторов. Начнем с "Торжества светлой мысли", драмы в 6 актах, переведенной с санскритского г. Коссовичем. В этой драме действуют: Любовь, Наслаждение, Рассуждение, директор театра, царь, Отрок, Лицемерие, Я-для-Себя, Гнев, Корыстолюбие, привратник, Жадность, Обольстительность, Учение Лжи, Покой Души, Сочувствие, Основательный Анализ, Довольствие-своим, Вера, Воля, Чувство и другие тому подобные лица, а между ними и Шельма. Ясно, что эта драма -- философическая аллегория; еще яснее, что она во сто раз скучнее самой скуки. Переводчик в ученом предисловии объявляет, во-первых, что избранный им автор хуже всех других индейских авторов, а потом изъявляет опасение (весьма основательное), что читатели этой драмы встретят в пей многие места, которые покажутся противными законам их вкуса. Жаль, что он не предвидел того, что читатели не найдут тут ни одного места, сообразного с человеческим вкусом в деле изящного. Зачем же выбрал он для перевода такое чудище? -- Затем (отвечает он), чтобы сорвать маску с материялистов Западной Европы, особенно неогегелистов. Г-н Коссович шутить не любит и к делу идет прямо, то есть так и хватает противника за ворот. Что ему до того, что его противники ходят без масок: он насильно натягивает им на лица маски, чтоб иметь удовольствие сорвать их толстою, скучною и нелепою драмою в индейском вкусе. Знай, мол, наших! Предполагая, видно, что в России изучение санскритского языка распространено не меньше, хоть, например, латинского, г. Коссович испестрил свой перевод санскритскими словами, напечатанными санскритским шрифтом. Бесполезно, но зато учено! То-то возрадуется тень Тредьяковского! Он не умер в своих последователях!..

В "Продолжении писем из Вены" (начало их было напечатано в "Московском сборнике" 1846 г.) г. Ригельман толкует о том, что славян на земном шаре около 80 миллионов, что они живут уже в продолжение ста пятидесяти веков. Последнее, вероятно, описка пришедшего в энтузиазм автора, если не типографская опечатка. Далее, г. Ригельман утверждает, что наше светское общество томится какою-то тоскою, вследствие внутренней пустоты, происшедшей от разрыва общественной жизни с народною. Как верное средство для излечения от нравственного недуга -- скуки, он предлагает короткое знакомство с жизнию славянских племен. Потом пророчествует о великой судьбе славянского мира и задает себе вопрос: в чем эта судьба и в чем особенность славянства вообще? И вот как отвечает он на этот вопрос:

Вы спросите меня: что же полого и совершеннейшего может внести славянский мир в общее образование? -- Вопрос, естественно представляющийся каждому; но, согласитесь, слишком преждевременный. Отвечать на него -- значило бы почти взять на себя определение грядущих исторических судеб человечества. Указать начала, действующие в жизни одного и другого народа, можно только тогда, когда этот народ достиг возраста зрелости, когда он уже совершил большую половину своего поприща и обозначил свою деятельность определительными выводами. Разложение должно быть плодом глубокого изучения всех сторон жизни народа и отношений его к деятельности народов предшествовавших и современных. Но когда зародыш начинает только двигаться, когда почка еще только образовалась, все гадания насчет грядущего будут более или менее удачною игрою воображения. Довольно того, что в славянском начинающемся образовании мы замечаем много христианской любви, много самопожертвования, отсутствия эгоизма, этого камня преткновения западного мира.

Только-то? спросит читатель, обрадовавшийся, что наконец услышит решение вопроса, который так темен и таинственен был даже у тех, которые подняли его. Да, только! Почти ничего! Все дело в предчувствиях и предположениях, выдаваемых за истины, очевидность которых непреложно доказывается (будто бы) и теорнею и фактами. Если вы хотите посвятиться в высокие и глубокие таинства г. Ригельмана и компании, вы должны прежде всего безусловно согласиться, что Запад находится накануне своей смерти, что он уже заживо разлагается и от него слышен запах тления. Да, вы должны непременно заставить себя думать так, хотя бы и совершенно вопреки очевидности вашего здорового смысла. После этого salto mortale вашего здравого смысла вам уже не трудно будет сделаться поборником идей г. Ригельмана и др.

Что касается до нас, мы до сих пор не можем понять, что такое словенофильство и на что оно нужно. Мы знаем Россию и любим ее больше всякой другой страны, -- это наше право, основанное на законах человеческой природы. Любовь человека может много вместить в себе, но не все в ровной степени, и потому сильнее сосредоточивается на предметах, более близких человеку. Поэтому, кто хвалится любовию к человечеству и говорит, что ему все равно, что свое отечество, что всякая другая страна, о том нельзя сказать, чтобы он был вовсе чужд любви, но можно сказать, что в нем мало любви, ибо чем любовь всеобъемлющее, тем она безразличнее, а чем безразличнее, тем слабее. Человеку сродно жалеть о несчастий вовсе ему чуждого и незнакомого человека, потому только, что оп человек; но неестественно человеку скорбеть о несчастии чуждого и незнакомого ему человека более или столько же, сколько о несчастии близкого ему человека, так же, как неестественно любить всех людей ровно и одинаково. Из этого свойства человеческой природы сильнее сосредоточиваться любовию на предметах ближайших ему вытекает и любовь к отечеству, как более сильная, нежели ко всякой другой стране, ко всякому другому народу. И с этой точки зрения, космополитизм есть чувство ложное и даже подозрительное как чувство, потому что его источник скорее голова, нежели сердце. Но тем не менее близкое человеку есть только сродное ему, но не всегда родственное: под первым мы разумеем то, чему он симпатизирует, под вторым то, с чем он связан естественными узами крови. Можно быть другом человеку, не состоящему с нами ни в каком родстве, и.. быть совершенно, равнодушным к ближайшему родственнику;

Вот почему, более всего любя Россию и прежде всего ей желая всего лучшего, мы желаем всякого добра и всем славянским, как всяким другим человеческим племенам; но исключительным предметом нашей любви все-таки останется одна Россия, а затем нас также занимают и интересуют те государства и народы Европы, от которых пролился на Русь свет просвещения и образования. Мы понимаем даже самую тесную и исключительную любовь русского к России, но не понимаем словенофильства и видим в нем что-то книжное, литературное, поддельное, искусственное. Все европейские государства -- родня между собою: Англия родня Германии по саксонскому племени, покорившему римский Альбион, родня Франции и даже Швеции, Дании и Норвегии, по норманнскому племени, завоевавшему саксонскую Англию; Франция родня Германии по франкам, завоевавшим римскую Галлию; тевтонские племена положили завоеванием начало всем новым европейским государствам в Италии и Испании. И однако ж в Европе нет ни цельтофильства, ни тевтонофильства, и ее государства сближаются и братаются между собою просвещением, цивилизацией), образованием, а не во имя племенного родства. Россия так опередила все славянские племена в просвещении и образовании при политическом и государственном могуществе, так богата задатками жизни и прекрасною будущностию, что ей решительно нечему учиться, нечего занимать у славянских племен. Изучение славянских племен может иметь для нас интерес чисто ученый и литературный, важный преимущественно в филологическом отношении...

В статье г. Хомякова "Q возможности русской художественной школы" много замечательного в своем роде. Особенно замечателен тон ее -- кафедральный, пророческий и проникнутый глубоким убеждением автора в великости провозглашаемых истин. Высокомерия и самохвальства в нем нет и следов... "В письме, напечатанном мною в "Московском сборнике", -- так начинает г. Хомяков свою статью, -- я сказал, что преобладание и одностороннее развитие рассудка составляет характеристику нашего мнимого просвещения. Никто не опровергал этой истины: она так очевидна, что оспоривать ее невозможно". Г-ну Хомякову и в голову не приходит, что никто не опровергал его истины, потому что опровергать ее не стоит: он думает, что никто не опровергал этой истины; потому что он сказал ее. Как должны быть довольны собою изобретатели разных нелепостей, остающихся обыкновенно без опровержения, если думают так же!.. Г-н Хомяков шутить не любит; его статья не ограничивается частным вопросом, предложенным в ее заглавии: она обнимает собою множество глубоких и важных для России вопросов; на первых же двух страницах он представляет оценку "нашего общественного мышления" и даже успевает тут же прибавить объяснение, которое находит в сущности излишним, потому что спешит в нем извиниться: "Я почел необходимым прибавить это объяснение для читателей, которые могли полагать (иные действительно полагали)*, что я позволил себе некоторую произвольность в оценке нашего общественного мышления " и пр. ...Слово Я играет в статье г. Хомякова главную роль: им он скрашивает те места в своей статье, которые могли бы показаться общими, и подкрепляет, словно неоспоримым фактом, те, в верности которых иной мог бы усомниться без такого непогрешительного авторитета. Пример первого: "Наука, как Я уже сказал, тесно связана с жизнию". Пример второго: "Я уже показал всю ложность, произвольность и недостаточность большей части так называемых наук. Надеюсь, что многие ошибки поправит Россия" (стр. 325). После этого читатель, почитавший большую часть наук в основании своем истинными, тотчас убеждается, что большая часть наук ложны, и в утешение ему остается только то, что многие ошибки поправит Россия... Фразы: Я уже сказал; Я уже показал; Я не люблю; прошу читателей моих не пенять на меня, за то, что Я, и пр.; Я никого не обвиняю; Я знаю; Я говорил о ничтожестве всего, и пр.; Я с намерением взял, и пр., -- такие фразы попадаются раз по десяти на странице. Они заменяют факты, ссылки на книги, делают излишним всякий авторитет. "Я не люблю цитатов и авторитетов", -- говорит г. Хомяков, и мы видим, что ему и не для чего любить их...

______________________

* На каком основании иные полагали, что г. Хомяков позволил себе некоторую произвольность в статье своей, прежде чем она была известна, -- мы постигнуть не можем, но во всяком случае это замечательно: г. Хомяков еще не напечатал своей статьи, даже не объявлял ее содержания, а уж читатели полагают, что он позволит себе в ней произвольность, -- и г. Хомяков сам добродушно в этом сознается!..

______________________