От богатырских поэм самый естественный переход к сказкам. Выше мы уже говорили о различии вообще поэм от сказок и в особенности русских богатырских поэм от русских богатырских сказок: поэма схватывает один какой-нибудь момент из жизни богатыря; сказка объемлет всю жизнь его; тон поэмы важнее, выше и поэтичнее; тон сказки простонароднее и прозаичнее. Мы уже говорили, что все поэмы, заключающиеся в сборнике Кирши Данилова, существовали и в форме сказок. Но, кроме того, есть много русских сказок, существенно отличающихся от поэм. Эти сказки разделяются на два рода -- богатырские и сатирические. Первые часто так и бросаются в глаза своим иностранным происхождением; они налетели к нам и с Востока и с Запада. Так, например, известная сказка о Бове Королевиче слишком резко отзывается италиянским происхождением, как по собственным именам ее героев и городов -- Гвидон, Додон, Мелектриса и т.д., так и преобладанием любовного интереса, соединенного с ядами и отравлениями. Восточные сказки все отличаются чисто татарским происхождением. В сказках западного происхождения заметен характер рыцарский; в сказках восточного происхождения -- фантастический. Были попытки проследить происхождение наших сказок; один литератор даже выводил их все из Индии, и нашел их подлинники на санскритском языке, которого он, впрочем, не знал. Но главное дело в том, что подобные розыски невозможны. Русский человек, выслушав от татарина сказку, пересказывал ее потом совершенно по-русски, так что из его уст она выходила запечатленною русскими понятиями, русским взглядом на вещи и русскими выражениями. Это очень понятно: и в наше время существует песня, в которой рассказывается, как граф Платов надул Бонапарта: он, видите ли, пришел к нему инкогнито, а Бонапарт-то сдуру, не догадавшись, кто у него в гостях, велел и "банюшку истопить"; когда Платов выпарился в банюшке и наелся за столом, то откланялся Бонапарту, говоря ему: "Не умела ты, ворона, ясна сокола поймать", -- да и был таков, -- а Бонапарту, разумеется, куда больно досадно стало, что Платов-то его так одурачил: ведь если бы он не дал промаха и не разинул рта и смекнул бы, кто был его гость, то сейчас же велел бы с Платова с живого содрать кожу. Вот поразительный образчик переложения чуждой жизни на свои национальные понятия! Удивительно ли, что татарские сказки и европейские рыцарские легенды, пересказанные по-русски, не сохранили ничего ни восточного, ни западного? Удивительно ли, что все попытки на точные исследования их происхождения так же невозможны, как и бесплодны, если б они были и возможны? Если в этих сказках есть что-нибудь интересное, так это именно их выражение, в котором проявляется русский ум, -- а не содержание, которое уже по тому самому нелепо, что оно, как иностранное, находится в явном противоречии с русским складом выражения. Сказок на Руси множество. Г-н Сахаров насчитывает их до 120-ти назвавши, говоря только о тех из них, которые попали в печать. Сколько же их хранилось и еще теперь хранится в народной памяти? Но это богатство в сущности немногим разнится от совершенной нищеты: почти все эти сказки дошли до нас в искаженном виде, а большая часть и доселе сохранившихся в памяти народа еще не собрана. Не только наши литераторы прошлого века, но даже и простолюдины, занимавшиеся так называемыми лубочными изданиями, искажали их. Касательно этого предмета г. Сахаров сообщает весьма интересные подробности. Вот его собственные слова:
"Резьба на дереве появилась на Руси с XVI столетия и постоянно продолжается доселе в разных местах. Имя первого резчика нам неизвестно. В 1597 году появилось изображение с именем резчика Андроника Тимофеевича Невежи. В XVII столетии нам известны резчики: Паисий (1659 г.), Василий Корень (1697 г.); а в XVIII столетии образовалась уже школа под надзором генерала-фельдцейхмейстера Брюса. Василий Киприанов с своими учениками Федором Никитиным, Марком Петровым и Алексеем Зубовым постоянно занимались резьбою на дереве. Они издали Брюсов календарь, географические карты, басни Езоповы. Книга под названием: "История или действие евангельский притчи о блудном сыне, бываемое лета от рождества Христова 1685" -- бесспорно принадлежит к первоначальным книгам лубочных изданий. По московским преданиям известно, что резчики лубочных изданий жили прежде у Успения в печатниках. Знаменитая лубочная московская печатница Ахметьева, основанная в половине XVIII века, существовала более 100 лет у Спаса в Спасской, на Сухаревой башней. Ахметьев получил сию печатницу в приданое за своею невесткою. Прежде в этой типографии работали на 20 станах. При схарике доски вырезывались у него в заведении. Подлинники и истинники буквально переносились резчиками с одной доски на другую и отличались верностию. Когда же вступила в управление ахметьевскою печатнипею Татьяна Афанасьевна, то истинники раздавались по деревням, и там уже правильная резьба на дереве обратилась в кустарное (грубее) ремесло. Резчики начали своевольно отступать от истинников, и вместо русского народного платья появились на персонах наряды немецкие. Вместе с этим изуродованием персон начали портить и текст народных сказок. Все отпечатанные листы отдавались с ахметьевской печатницы по деревням. Раскраски преимущественно производились четырьмя цветами: красным, желтым, синим и голубым. Но никто в Москве так лучше не умел раскрашивать картин, как известная старушка Федосья Семеновна с сыном. Старые лубочные издания теперь так сделались редки, что с большими трудами, едва-едва можно приобретать. Сосредоточием продажи лубочных изданий всегда была Москва. Сюда являлись для закупки их от Макарья осенью и пред масленицею ходебщики, торгующие по Руси всеми возможно существующими товарами. В старину раскрашенные картины продавались в Москве у Спасского моста, близ старого бастиона. Вытесненные оттуда, они перешли к ограде Казанского собора. После этого их согнали к холщовому ряду, а наконец вытеснили в квасной ряд. Временные выставки лубочных произведений бывают на Смоленском рынке и у Сухаревой башни, по воскресеньям. Говорят, что в 1812 году, во время пожара Москвы, погибло много народных истинников, драгоценных по изобретению я по тексту. Стоит только сравнить старые издания с новыми, и сейчас упадок выразится во всем ничтожестве на новых. Дешевизна лубочных изданий, изображение предметов, близких для народа, язык народный -- увековечили лубочное художество на Руси. Явись человек с умом и знанием нужд народа, заговори чистым народным языком про нашу народную Русь, изобрази на лубочных картинах дела родимой отчизны в он был бы просветителем нашего простонародия, он подвигнул бы его на целой век".
Но привилегированные грамотники, записные литераторы вконец исказили русские сказки. Чулков, еще в 1780 году начавший издавать "Русские сказки" и издавший их целых десять томов, имел подлинные списки этих сказок и, несмотря на то, почея необходимым исправлять и переделывать их. А что он имел подлинные списки, это доказывается его выписками, а инде фразами из них, которые он отмечал в печати вставочным знаком: " -- ". Все другие собиратели русских сказок поступали с ними с таким же простодушным варварством, усердно хлопоча поворотить их на повести и романы.
Вот некоторые из замечательнейших названий русских сказок:
"О Ерше Ершове сыне Щетинникове"; "О семи Семионаж, семи родных братьях"; "Емеля-дурачок"; "Шемякин суд"; "Осе-ми мудрецах и о юноше"; "О чудных и зело умильных гуслях-самогудах"; "О Жар-птице и Иване-царевиче"; "О Филе-простаке и о Бабе-Яге"; "О Утице с золотыми яйцами"; "История о Петре Златых Ключах"; "Сказка о Булате-молодце"; "О Бове-королевиче"; "О Еруслане Лазаревиче"; "Сказка о некоем приказчике и о купцовой жене"; "Бабьи увертки"; "О том, как масленица семик к себе в гости звала"; "Похождение о носе и морозе"; "Сказка о воре и бурой корове"; "Сказка о двух братьях и о том, как на роду написано счастье дураку"; "О двунадесяти сестрах и о всех иже есть в миру лихорадках"; "О Иванушке-дурачке".
Между этими сказками, по уверению г. Сахарова, есть новейшие переводы с французского: так, сказка о "Дурине Шарине" есть "La Reine Cherie", а "Катерина Сатерина" -- "La sotte Reine Katherine". Русский человек по своей натуре всегда был эклектиком и в одежде, и в обычаях, и в понятиях; просмотрите внимательно драгоценное издание "Историческое описание одежды и вооружения российских войск" -- и вы увидите, сколько заимствований было в оригинальном русском костюме. А сколько обычаев перешло к нам от византийцев, от татар? Почему же было отвсюду не заимствоваться и сказками? По нашему мнению, эта способность заимствования и усвоения есть человечески прекрасная черта русского народа: китайцы и монголы не заимствуют.
Особенно известны на Руси, кроме "Бовы-королевича" и "Еруслана Лазаревича" (появившихся, вероятно, не ранее XVIII столетия), сказки: о "Жар-птице и Иване-царевиче", "О Иванушке-дурачке" и "О семи Семионах, семи родных братьях". Первые две доселе можно прочесть только в лубочных изданиях, последняя издана г. Сахаровым. Содержание первых, в том виде, как можно их прочесть, довольно известно всем и каждому, а выражение не слишком отличается народным колоритом. Золотые яблоки, Жар-птица, Серый волк, который служит красавице пленной царице, -- все это отзывается Востоком. Иванушка-дурачок -- один из любимых героев народной фантазии. Он сдержал слово, данное отцу, провести ночь на его могиле, и дежурил на ней две ночи и за братьев. За это он получает в свое распоряжение чудодейного коня, к которому в одно ухо влезает он: и неумойкой мужиком и дуралеем, а из другого вылезает блистательным богатырем и умницею. С помощию коня он три дня побеждает всех богатырей, ищущих руки царевны, и каждый раз исчезает, являясь домой нечосой и болваном. Наконец, к удивлению обоих своих умных братьев, он делается мужем царевны, как бы для доказательства выгоды быть нравственным, а не простым дураком. Мораль сказки, как видите, очень тонкая! Такова же сказка "О Емеле-дурачке", который, за глупость и леность, приобрел покровительство щуки и "по своему хотению, по щучьему велению" ездит себе на печи вместе с избою. Здесь осуществлен народный идеал высшего на земле блаженства -- есть, спать, лежать на печи и ничего не делать. В особе "Фили-простачка" русская народная фантазия олицетворила хитрость и лукавство вместе с глупостию: Филя-простачок надувает Ягу-Бабу, -- она хотела его изжарить и съесть, а он накормил ее жарким из мяса собственных ее дочерей.
Сказка "О семи Семионах, семи родных братьях" носит на себе все признаки народной фантазии, или верно подслушанной из уст народа, или перепечатанной с хорошего старинного списка: это доказывает ее неподдельно народное выражение. Семь Семионов по десятому году остались сиротами после отца и матери. Все они были близнецы. Узнал о них молодой князь Утор и собрал великую думу боярскую, на которой и возтоворит молодой князь Угор:
"Гой еси вы, мои бояре вековечные! Придумайте, пригадайте, кабы тех малыих детищей научить уму-разуму? Да и те-то, малы детища, живучи без отца и без матери, во своем сиротстве, сами учали править домком, землю пахать, хлеб доставать". И били бояре челом ему, молоду князю Угору, а сами вымолвляли во едину речь: "Осударь, ты наш батюшке, молодой князь Угор! Велико твое слово мудрое, велика твоя заботушка о твоих малых детищах! Выслушай преже наши словеса немудрые, приголубь речью лебединою наши думушки простые, да опослей и суди по своему уму-разуму. Ведь и те-то малы детища на возрасте, да и живут своим умом-разумом; повели, осударь ты наш батюшко, спрошать на особице по единому: а и кто из них чему горазд? а кто из них по своему уму-разуму в какую науку похочет пойти?" И приговорил молодой князь Угор: "Быть делу так, как придумали, пригадали его бояре вековечные на великой думе".
Спросили Семионов, каждого порознь; все они отказались в науку идти, но каждый из них вызвался на дело великое: первый -- построить на княженецком дворе железный столб до неба; второй -- засесть на столбу и рассказать, что делается на всем свете; третий -- топором, сделанным первым Семионом, состроить велик корабль; четвертый -- когда на корабль нападут разбойники, уводить его под воду, а потом опять выводить поверх воды; пятый -- стрелою, сделанною первым Семионом, бить на лету птиц, а шестой -- подхватывать на воздухе убитых птиц. Когда молодой князь Угор спросил седьмого Семиона: "По своему уму-разуму в какую науку хошь пойти?" -- тот отвечал: