"Осударь, ты наш батюшко, молодой князь Угор! по своему уму" разуму ни в какую науку не хочу идтить; а кабы ты, осударь, князь, смиловался, не велел меня казнить, и я бы в те поры поведал свое ремесло". И нудил его молодой князь Угор про то его ремесло отповедать. И туто молвил он, Семиоп: "Как мое-то ремесло ни пахать, ни молоть, ни початочки мотать; умею я, молодец, всяку всячину воровать, да и никто тому так во всем царстве не горазд".
Молодой князь Угор спрашивает у бояр, какою казнию казнить Семиона; один говорит: а и его-то, Семиона, сжечь пора; другой: а и его-то, Семиона, повесить пора, и т. д. Наконец один старый боярин предлагает велеть-Семиону украсть молоду княжну Елену прекрасную, которую князь Угор доставал себе десять лет, "как и в те-то десять лет извели всю золоту казну, потеряли три рати несметные". Скоро делал Семион железный столб, а скорей того тот столб до неба досягал. Выходил боярин тот столб пытать, и пытает боярин тот железный столб засовом дубовым, а сам посматривает: нет ли прогалинок поперечных; а сам прислушивает: не проходят ли буйны ветры со частыим дождичком; буде так -- не сносить Семиону головы на плечах своих. (В этой сказке более легких наказаний не существует.)
Послал боярин второго Семиона на столб.
И пошел Семион на тот железный столб, да и давай себе глядеть на всю поднебесную. Глядит детина, дивуется, что на белыим свете деется; глядит детина со бела утра до темной ночи, а боярину ни словечушка не молвит: знать, дознаёт детина всю поднебесную... И молвит боярин: "Поглядите-тко, добры люди, на тот железный столб, а поглядевши, скажите: там ли детина стоит?" Смотрят люди на тот железный столб, а поглядевши, молвят: "Невесть детина стоит, невесть птица сидит!" Крутит-мутит зазнобушка у боярина ретиво сердце; крутит-мутит невзгодушка у боярина буйну голову. И молвит боярин сам с собою: "Невесть на детину дурь взошла? невесть детину птицы заклевали? Кабы на детину дурь взошла, и он бы, детина, с того столба упал долой. Кабы детину птицы заклевали, и он бы, детина, криком кричал". -- И махал боярин детине шапкой соболиной, а за ним и весь мир крещеной. И сходил Семион с того столба железного, а сам боярину вымолвлял: "А и видел-де я, Семион, всю поднебесную, все царства и государства, и знаю я, что-де там деется". И спрошал боярин его, Семиона: "А и что во той поднебесной за царства и государства? да и есть ли во тех государствах люди? да и что те люди делают?" И молвит он, Семион: "Велика земля вся поднебесная, что и ума-разума не достанет измерить. А стоят на той земле все царства и государства един за единым, что и сметы нет, да и нет на всей земле такого человека, кто бы сочел: сколько царств и государств. Как за нашей-то матушкой Волгой-рекой стоит море Хвалынское, а на том море Хвалынском живут все бесермены, а и живут те бесермены не по нашему, православному, а по своему уму глупому: ни хлеба не пекут, ни в баню не ходят. Как за славным-то Доном, за тою рекою глубокою, стоит море Белое, а на том на море Белыим живут злы татарченки, а и живут те злы татарченки не по нашему, православному, а по своему уму глупому: на семи женах женятся, на семи дворах одни сани стоят. Как за межой-то нашей матушки святой Руси стоит Окиан-море глубокое, как за тем ли Окианом-морем глубокиим стоят тридевять земель, все бесерменские; а позадь теих тридевять земель стоит тридесятое царство, а в том тридесятом царстве стоит терем изукрашенный, а в том тереме изукрашенном сидит у злата окошечка молода княжна Елена прекрасная, во тоске, во кручинушке". -- И пытал боярин детину: "Ай ты, детина! Скажи всю правду со истиной: почему знать то тридесятое царство? Почему знать терем изукрашенный? Почему знать молоду княжну, Елену прекрасную?" -- И молвит он, Семион: "Знать то тридесятое царство по рекам глубокиим, по раздольицам широкиим, по тем-ныим лесам, непроходимыим, по людям незнаемым; знать-то терем изукрашенный по белостекольчату крылечку с перильцами, по злату окошечку с решеточкой, по серебряной крышечке со маковкой; знать-то молоду княжну Елену прекрасную -- по ее лицу румяному, по ее русой косе, по ее вежеству прироженому". И возговорит боярин: "Ай ты, детина! буде ты не вспознал тридесятого царства, не угадал терема изукрашенного, не дознал молодой княжны, Елены прекрасной, не сносить тебе головы на своих плечах".
Когда третий Семион сделал велик корабль, боярин пытал тот велик корабль засовом дубовыим, а сам посматривает -- цело ли днище крепкое; а сам поглядывает -- есть ли весельца кленовое, замки дубовые, скамеечки решетчаты. Глядит боярин на велик корабль, глядит, посматривает, а сам с собой думу думает: "Ну, как-то пойдет велик корабль в Окиан-море глубокое? ведь Окиан-то море глубина несказанная! ну, как-то велик корабль проплывет Окиан-море глубокое? -- ведь Окиан-то море не яндове чета!" И поехали братья Семионы за молодой княжной Еленой прекрасною, за тридевять земель, в тридесятое царство. Как и все-то братья за делом сидят, а семой Семион вдоль по кораблику похаживает, черна кота поглаживает.
Ведь его-то, братцы, черный кот баюн из-за синего моря, из-за того ли лугоморья; да и он ли, черный кот, по-умному сказки сказывает, по- разумному песни заводит. Как на том ли на Окиан-море глубоком стоит остров зелен как на том ли на зеленом острову стоит дуб зеленый, от того дуба зеленого висит цепь золотная, по той ли по цепи золотной ходит черный кот. Как и тот ли черный кот во правую сторону идет -- веселые песни заводит; как во левую сторону идет -- стары сказки сказывает! И ходит он, Семион, около терема изукрашенного, ходит, похаживает, черна кота поглаживает, на высок терем посматривает. Как и тот ли терем, изукрашенный был красоты несказанный внутри его, терема изукрашенного, ходит красно солнышко, словно на небе. Красно солнышко зайдет, молодой месяц по терему похаживает, золоты рога на все стороны покладывает. Часты звезды изнасеены по стенам, словно маков цвет. А построен тот терем изукрашенный на семи верстах с половиною; а высота того терема несказанная. Кругом того терема реки текут, молоком изнаполненные, сытой медовой подслащенные. По всеим по теим по рекам мостички хрустальные, словно жар горят. Кругом терема стоят зелены сады, a в зеленыих садах поют птицы райские песни царские. Во том ли тереме все . окошечки красна золота, все крылечки белостекольчаты, все дверцы чиста , серебра. Как и на тереме-то крышечка чиста серебра со маковкой золотной; а во той ли маковке золотной лежит дорог рыбий зуб. От красна крылечка белостенольчата лежат ковры самотканые; а по теим по коврам самоткавыим ходит молода княжна Елена прекрасная.
Семой Семион называется купцом:
"Посадского роду я, молода княжна, из-за тридевять земель; ходил, гулял на корабликах по всем городам, менял, выменивал золоты парчи червяатые, белошелковы аксамиты венецейские, дороги камочки цареградские, золоты ширинки с убрусничками, вальящаты рясны с монистами, черны соболи сибирские, сиводущаты лисицы поморские, белы куницы закамские. Не в угоду ль тебе, молода княжна вальящаты рясны с монистами? Не по твоему ли нраву княжнецкому золоты парчи червчатые? Не по сердцу ли тебе, молода княжна, на душегреечку соболи сибирские, белы куницы закамские, сиводущаты лисицы поморские? Пригляни, молода княжна, на дороги товары заморские, выбирай себе с любка любое и потешь покупочкой заезжего купца, гостиной сотни молодца".
Заманивши молоду княжну на велик корабль, Семионы подняли паруса и поплыли. Увидев за собою погоню, четвертый Семион схватил велик корабль за его нос туриный, за его корму звериную и увел его в подземельное царство; когда погоня ушла назад, Семион опять вывел корабль. Молода княжна Елена прекрасная оборотилась лебедушкою белою и улетела с корабля; тогда пятый Семион подстрелил ее в крыло, а шестой подхватил на лету. Князь Угор женился на Елене, наделил Семионов золотой казной, да и отпустил их на родиму сторону, а сам он, молодой князь Угор, стал жить, поживать, добра наживать.
Содержание этой сказки, оригинально-русское оно или восточного происхождения, во всяком случае так вздорно, что странно было бы рассуждать о нем; но выражение этой сказки, склад и тон рассказа, так наивны, так оригинальны, так проникнуты понятиями и взглядом на вещи той эпохи, в которую она сложена, и того класса народа, которым она сложена, что ее нельзя прочесть без интереса, более или менее живого. И этого-то не поняли ученые и образованные литераторы прошлого столетия: они гонялись за сюжетом сказок и ни во что ставили их форму, которую и позволяли себе переделывать, -- тогда как в форме-то, этих сказок и заключается весь их интерес, все их достоинство. Но не будем слишком винить этих переделывателей: они покорялись духу своего времени, которое требовало уже не сказокг а романов. В прошлое столетие появились и "Георги, милорды английские", и "Гуаки с непоколебимою ворностию" и множество других сказок, которых содержание романическое, а слог сбивается то на тон флориановской поэмы 6, то на тон рыцарского романа, вроде тех, от которых помешался Дон Кихот. И простой народ теперь предпочитает эти площадные романы своим наивным сказкам, так же как гражданскую печать предпочитает он своим лубочным изданиям. И теперь русские сказки могут иметь свой интерес для людей образованных, которые видят в них дух, ум и фантазию народа; но для простолюдинов эти сказки не имеют уже никакой цены. И кто же не согласится, что в этом виден со стороны простонародья большой шаг вперед по. пути образованности? Да, тут есть прогресс.