Декабря 10. Хотелось бы еще поболтать с тобою, да не о чем, а потому -- кланяйся Герцену, Шепелявому20, Левиафану, М. С. Щепкину, Кудрявцеву, Кольчугину и всем, кто помнит меня, и прощай.
В. Б.
119. В. П. БОТКИНУ
6 февраля 1843. Петербург
СПб. 1843, февраля 6. Я много, много виноват перед тобою, милый мой Боткин. Причина этому -- страшное, сухое отчаяние, парализировавшее во мне всякую деятельность, кроме журнальной, всякое чувство, кроме чувства невыносимой пытки. Причин этой причины много; но главная -- невозможность ехать в Прямухино. Мысль об этой невозможности, равно как и о самом Прямухине, я всячески отгонял, словно преступник о своем преступлении, и она, в самом деле, не преследовала меня беспрестанно, но, когда я забывался, вдруг прожигала меня насквозь, как струя молнии, как мучение совести. Подобным же образом, хотя, к стыду моему, и не так сильно, терзало и терзает еще меня внезапное воспоминание о смерти Кольцова. Весть о ней я принял сначала сухо и холодно, но потом она обошлась мне-таки очень не дешево1. Работа журнальная мне опостылела до болезненности, и я со страхом и ужасом начинаю сознавать, что меня не надолго хватит. Писать ничего и ни о чем со дня на день становится невозможнее и невозможнее. Об искусстве ври, что хочешь, а о деле, то есть о нравах и нравственности -- хоть и не трать труда и времени. Из статьи моей в 1 No "Отечественных записок" вырезан целый лист печатный -- все лучшее, а я этою статьею очень дорожил, ибо она проста и по идее и по изложению2. Из статьи о Державине (No 2) не вычеркнуто ни одного слова, а я совсем не дорожил ею. Теперь должен приниматься за 2-ю статью о Державине под влиянием вдохновительной и поощрительной мысли, что ее всю изрежут и исковеркают3. Все это и другие причины огадили мне русскую литературу и вранье о ней сделали пыткою. А между тем я должен врать ради хлеба насущного. Запущу работу, потеряю время -- глядь уж и 15 число на дворе -- Краевский рычит, у меня в голове ни полмысли, не знаю, как начну, что скажу, беру перо -- и пошла писать. Это привычка и необходимость -- два великие рычага деятельности человеческой. Будь я женат, и если бы я из другой комнаты слышал вопли ее мук рождения, а статья была бы нужна -- она будет готова -- как -- я сам не знаю, но будет готова. И вот я дней в 10 пишу горы -- книжка, благодаря мне, отпечатывается наскоро, Краевский ругается, типография негодует; отработался, и два-три дня у меня болит рука -- вид бумаги и пера наводит на меня тоску и апатию; дую себе в преферанс (подлый и филистерский вист я уже презираю -- это прогресс), ставлю ремизы страшные, ибо и игру знаю плохо и горячусь, как сумасшедший -- на мелок я должен рублей около 300, а переплатил месяца в два (как начал играть в преферанс) рублей 150 -- благородная, братец, игра преферанс! Я готов играть утром, вечером, ночью, днем, не есть и играть, не спать и играть. Страсть моя к преферансу ужасает всех; но страсти нет,-- ты поймешь, что есть. Дома быть не могу; каждый вечер возвращаюсь домой то в 3, то в 4 часа ночи и сплю до 10, 11 и 12, иногда с хвостиком. Тоска есть, желаний нет, и только мечта о Прямухине изредка умиляет душу, на мгновение растопляя толстую кору льда, которая ее покрывает. Надежд на жизнь никаких, ибо фантазия уже не тешит, а действительность глубоко понята. Как тут -- будь беспристрастен -- прочесть что-нибудь для себя? А, боже мой, сколько бы надо прочесть-то! Но полно тешить себя завтраками -- я ничего не прочту. Я -- Прометей в карикатуре: "Отечественные записки" -- моя скала, Краевский -- мой коршун. Мозг мой сохнет, способности тупеют, и только --
...печаль минувших дней
В моей душе чем старей, тем сильней4.
Мне стыдно вспомнить, что некогда я думал видеть на голове моей терновый венок страдания, тогда как на ней был просто шутовской колпак с бубенчиками. Какое страдание, если стишонки Красова и --ѳ-- были фактом жизни и занимали меня, как вопросы о жизни и смерти? Теперь иное: я не читаю стихов (и только перечитываю Лермонтова, все более и более погружаясь в бездонный океан его поэзии), и когда случится пробежать стихи Фета или Огарева, я говорю: "Оно хорошо, по как же не стыдно тратить времени и чернил на такие вздоры?"
К довершению всех этих приятностей, у меня лежит на столе прекрасное стихотворение г. Оже, которого последняя рифма есть 830 рублей ассигн.; да других долгов и должишек, не терпящих отсрочки, есть сот до семи; а у Краевского я уже забрал вперед за этот год более 1000 р. Это просто -- оргия отчаяния, и я иногда смеюсь над своим положением. Кстати: подписка идет недурно -- лучше, чем в прошлый год, но у "Библиотеки для чтения" все-таки больше подписчиков. Пиши для российской публики! Гоголя сочинения идут тихо:5 честь и слава бараньему стаду, для которого и Булгарин с братиею все еще высокие гении!
Многое бы хотелось сказать тебе -- да что -- ты и так знаешь все. Спасибо тебе за несколько слов задушевных. Не хочу без толку плодить этой материи, чтобы не опошлить ее. Скажу одно: прежде я больше всего боялся своей смерти -- к стыду моему, боюсь ее и теперь; но гораздо больше боюсь твоей, ибо большего бедствия для себя представить не могу -- кровь холодеет при одной мысли. Это чувство для меня новое; оно мне и страшно и дорого.