"Но что ощущаемъ мы, добравшись до той высоты, на которую они тоже устремляли свои взоры? Мы совсѣмъ забыли и безъ особаго случая, напримѣръ вродѣ теперешняго, не вспомнили-бы даже, что людямъ жилось когда то иначе. Нашему воображенію нужно большое напряженіе, чтобъ представить себѣ соціальныя условія нашихъ ближайшихъ предковъ. Мы находимъ ихъ странными и смѣшными. Разрѣшить задачу относительно матеріальныхъ средствъ такимъ образомъ, чтобы искоренить заботы и преступленія, не кажется намъ конечною цѣлью, но только первымъ шагомъ къ дѣйствительному человѣческому прогрессу. Мы только избавили себя отъ сильныхъ и безполезныхъ мученій, которыя мѣшали нашимъ предкамъ отдаться настоящимъ цѣлямъ существованія. Насъ можно сравнить съ ребенкомъ, который начинаетъ стоять и ходить. Съ точки зрѣнія ребенка это удивительное событіе. Ему, бытъ можетъ, представляется, что дальше этого успѣха ничего не можетъ быть, но черезъ годъ онъ забудетъ, что не всегда ходилъ. Когда онъ всталъ на нога -- горизонтъ его сталъ только видѣнъ, съ его движеніемъ онъ расширился. Положимъ, его первый шагъ -- важное событіе, но только, какъ начало, а не какъ конецъ. Онъ только вступилъ на свое поприще. Освобожденіе человѣчества, за послѣднее столѣтіе, отъ нравственнаго и физическаго угнетенія въ трудѣ и разныхъ измышленіяхъ ради матеріальныхъ требованій слѣдуетъ признать за нѣчто вродѣ второго рожденія человѣчества. Безъ этого второго рожденія первое рожденіе его, съ которымъ было связано такое тяжелое существованіе, не имѣло смысла, тогда какъ въ настоящее время для человѣчества наступитъ новый фазисъ духовнаго развитія, развитія высшихъ сторонъ его, о существованіи которыхъ наши предки даже не мечтали. Вмѣсто безнадежнаго отчаянія ХІX-го столѣтія, его глубокаго пессимизма относительно будущности человѣчества, воодушевляющая идея нашего времени заключается въ восторженномъ сознаніи нашего земного существованія и усовершенствованіе человѣческаго рода съ каждымъ поколеніемъ физически, нравственно и умственно признано за дѣло, достойное всякихъ стараній и жертвъ. Мы думаемъ, что человѣчество впервые приблизилось къ идеалу Бога, и каждое поколѣніе должно быть шагомъ къ достиженію этого идеала.
"Вы спросите меня, на что можемъ мы разсчитывать, когда миновало столько поколѣній? Я отвѣчу вамъ, что путь нашъ намъ далеко видѣнъ, но конецъ его теряется въ лучахъ свѣта. Возвращеніе человѣка къ Богу -- двоякое: онъ возвращается къ Нему, какъ отдѣльная личность посредствомъ смерти и какъ цѣлое человѣчество, исполнившее свое назначеніе, когда божественная тайна, сокрытая въ зародышѣ, сдѣлается явною. Проронимъ слезу надъ мрачнымъ прошлымъ, взглянемъ на яркій свѣтъ и, прикрывая глаза, двинемся впередъ. Длинная, унылая зима кончилась для человѣчества. Настало лѣто. Человѣчество вышло изъ своей скорлупы. Небеса разверзлись передъ нимъ".
ГЛАВА XXVII.
Не знало почему, но въ прежнее время, по воскресеньямъ, въ послѣобѣденные часы, я какъ то особенно поддавался мрачнымъ мыслямъ,-- все представлялось мнѣ не интереснымъ, вся жизнь казалась безцвѣтною. Обыкновенно я уносился куда-то на крыльяхъ, но къ концу дня бывалъ болѣе, чѣмъ когда нибудь, прикованъ къ землѣ и ничто не могло меня отвлечь отъ моихъ мыслей. Быть можетъ, въ силу ассоціаціи идей, несмотря на совершенно другую обстановку, я и въ это первое мое воскресенье XX-го столѣтія въ послѣобѣденное время впалъ въ обычную меланхолію.
Хотя на этотъ разъ мое печальное настроеніе имѣло основаніе, но оно не утратило характера прежней неопредѣленной тоски, такъ какъ было вызвано моимъ положеніемъ. Проповѣдь мистера Бартона съ ея постояннымъ указаніемъ на нравственную пропасть, существующую между столѣтіемъ, къ которому я принадлежалъ, и тѣмъ, въ которомъ я случайно очутился, только укрѣпила во мнѣ чувство одиночества. Его обдуманная, философская рѣчь не могла не произвести на меня впечатлѣнія. Мнѣ стало ясно, что всѣ окружающіе относились ко мнѣ съ сожалѣніемъ, съ любопытствомъ, съ ненавистью, какъ къ представителю ненавистной эпохи.
Удивительная доброта, съ какой относится ко мнѣ докторъ Литъ и его семья, въ особенности же Юдиѳь, до сихъ поръ отвлекала меня отъ возможности предполагать, что и она должна, несомнѣнно, смотрѣть на меня такъ-же, какъ и все поколѣніе, къ которому она принадлежала. Предположеніе это относительно доктора Лита я его любезной жены меня конечно очень опечалило, но я рѣшительно не могъ свыкнуться съ мыслью, что и Юдиѳь раздѣляетъ ихъ взгляды. Очевидная возможность такого факта подавляла меня и вмѣстѣ съ тѣмъ мнѣ стало ясно,-- читатель вѣроятно уже предугадалъ -- мнѣ стало ясно, что я люблю Юдиѳь. Развѣ это не было вполнѣ естественно? Трогательное обстоятельство, положившее начало нашей близости, когда она собственноручно вырвала меня изъ водоворота безумія; ея сочувствіе, та жизненная шла, которая перенесла меня въ новую жизнь и помогла мнѣ ее вынести, наконецъ моя привычка смотрѣть на нее, какъ на посредницу между мною и окружающими, въ этомъ отношеніи она была для меня ближе ея отца,-- все это были обстоятельства, только ускорившія тотъ результатъ, къ которому привели бы неизбѣжно достоинства ея личности и ума. Понятно, что она представлялась мнѣ единственною женщиною въ мірѣ, хотя совсѣмъ въ иномъ смыслѣ, чѣмъ это думаютъ обыкновенно всѣ влюбленные. Теперь, когда я внезапно постигъ всю суетность моихъ надеждъ, я страдалъ не только какъ всякій другой влюбленный,-- къ моимъ страданьямъ присоединялось еще чувство страшнаго одиночества, чувство полнаго отчаянья, котораго до меня не испытывалъ ни одинъ самый несчастный влюбленный. Мои хозяева, очевидно, замѣтили мое угнетенное состояніе души и всячески старались меня развлечь,-- въ особенности Юдиѳь. Видно было, что она печалилась за меня, но я, какъ всѣ влюбленные, мечтающіе о большемъ, не радовался ея доброму отношенію ко мнѣ -- я зналъ, что это только сочувствіе.
Къ вечеру, просидѣвъ большую часть дня въ своей комнатѣ, я отправился въ садъ походить. День былъ пасмурный; въ тихомъ, тепломъ воздухѣ пахло осенью. Я былъ недалеко отъ рытвины и войдя въ подземную комнату, сѣлъ тамъ.
-- Вотъ гдѣ мой домъ,-- подумалъ я.-- Я останусь здѣсь, я отсюда не выйду.
Я искалъ себѣ поддержку въ знакомой обстановкѣ и испытывалъ грустное утѣшеніе, воскрешая прошлое и вызывая въ воображеніи тѣни и лица тѣхъ, которыя меня окружали въ моей прошлой жизни. Болѣе ста лѣтъ звѣзды глядѣли съ своей высоты на могилу Юдиѳи Бартлеттъ и на могилы всего моего поколѣнія.
Прошлое было мертво и придавлено тяжестью цѣлаго столѣтія, а изъ настоящаго я былъ исключенъ. Для меня не находилось нигдѣ мѣста. Въ сущности, я былъ ни мертвый, ни живой.