-- Простите, что я пошла за вами!..

Я оглянулся. Юдиѳь стояла въ дверяхъ подземной комнаты,она улыбалась мнѣ, а въ глазахъ ея было столько сочувствія...

-- Прогоните меня, если я вамъ въ тягость,-- проговорила она; -- мы замѣтили, что вы разстроены, а помните, вы обѣщали мнѣ сказать, если васъ что-нибудь встревожитъ, но вы не сдержали слова.

Я всталъ и подошелъ къ двери, стараясь ей улыбнуться; но, вѣроятно, улыбка у меня не вышла, потому что при видѣ ея, такой очаровательной, прелестной, настоящая причина моего отчаянья вспомнилась мнѣ съ новою силою.

-- На меня просто нашла тоска одиночества,-- началъ я.-- Не приходило ли вамъ въ голову, что мое положеніе до того исключительно, что для выраженія его пришлось бы придумать совсѣмъ новыя слова?

-- Не говорите этого, не думайте этого!-- воскликнула она со слезами на глазахъ.-- Развѣ мы не ваши друзья? Это ваша вина, если вы не хотите, чтобы мы ими были. Вы не должны себя чувствовать одинокимъ.

-- Вы безконечно добры ко мнѣ,-- продолжалъ я,-- но неужели я не знаю, что вами руководитъ только состраданіе, правда, сердечное состраданье, но все-таки только состраданіе. Было бы безуміемъ съ моей стороны не понимать, что я не могу казаться вамъ такимъ-же человѣкомъ, какъ люди вашего поколѣнія, что я для васъ невѣдомое существо, выброшенное на берегъ неизвѣстнымъ моремъ, существо, отчаяніе котораго трогаетъ васъ, несмотря на всѣ его смѣшныя стороны. Я былъ настолько безуменъ, а вы настолько добры, что думалъ забыть все это, и надѣялся, что могу, какъ говорится, акклиматизироваться въ новомъ столѣтіи и считать себя наравнѣ съ другими окружающими васъ. Но изъ проповѣди мистера Бартона я узналъ, какъ напрасны были такія мечты, какою громадною должна казаться вамъ пропасть, раздѣляющая насъ.

-- О, эта несчастная проповѣдь!-- воскликнула она, заливаясь слезами,-- я такъ не хотѣла, чтобы вы ее слышали. Что онъ о васъ знаетъ? Въ старыхъ, заплѣсневелыхъ книгахъ онъ читалъ о вашемъ времени -- вотъ и все. Зачѣмъ вы обращаете на него вниманіе, зачѣмъ придаете значеніе его словамъ? Развѣ вамъ все равно, что мы, которые спасли васъ, относимся къ вамъ иначе? Неужели то, что онъ думаетъ о васъ, онъ, который васъ никогда не видалъ, для васъ имѣетъ болѣе значенія, чѣмъ то, что мы о васъ думаемъ? О, мистеръ Вестъ, вы не знаете, вы не можете себѣ представитъ, что я чувствую, зная ваше горе! Это не можетъ такъ длиться. Что могу я сказать вамъ? Какъ могу я убѣдитъ васъ, насколько наши чувства къ вамъ далеки отъ того, что вы думаете?

Какъ и прежде, въ тотъ другой кризисъ моей судьбы, она безпомощно протянула ко мнѣ руки и, какъ тогда, я схватилъ ихъ и сжалъ въ своихъ рукахъ; грудь ея высоко подымалась отъ волненія, въ пальцахъ ея, которыя я крѣпко сжалъ, чувствовалась легкая дрожь, говорившая о глубинѣ ея чувства. На лицѣ ея состраданье превратилось въ какую то божественную злобу на обстоятельства, которыя дѣлали ее безсильною. Женское состраданіе врядъ ли было когда нибудь прелестнѣе олицетворено. Ея красота и доброта меня совсѣмъ смягчили и мнѣ казалось, что самымъ подходящимъ отвѣтомъ было бы сказать ей правду. Положимъ, у меня не было ни капли надежды, но я не чувствовалъ и страха, что она разсердится. Въ ней было слишкомъ много состраданія. И я сказалъ ей:

-- Съ коей стороны, можетъ быть, и неблагородно не довольствоваться вашею добротою; но неужели вы слѣпы и не видите, отчего ея мало для моего счастья? Развѣ вы не знаете отчего?-- Оттого что я, безумный, люблю васъ!..