Я вошелъ въ лавку и увидѣлъ человѣка съ ястребинымъ взглядомъ, расхаживавшаго по магазину, слѣдившаго за торговлей, наблюдавшаго, чтобы приказчики исполняли свои обязанности, убѣждая покупателей покупать, и покупать; покупать на деньги, если таковыя у нихъ имѣлись, покупать въ долгъ, если оныхъ у нихъ не оказывалось, покупать то, чего имъ вовсе не было нужно, покупать больше, нежели имъ требовалось, наконецъ, покупать и то, чего они не могли себѣ позволить по своимъ средствамъ. По временамъ я вдругъ терялъ нить и становился въ тупикъ передъ этимъ зрѣлищемъ. Къ чему это стараніе склонять людей къ покупкамъ? Оно, конечно, не имѣло ничего общаго съ узаконенной продажей товаровъ тѣмъ, кто въ нихъ нуждался. Само собой разумѣется, что это навязываніе людямъ того, что имъ не требуется, но что, однако, могло быть полезно другимъ, являлось настоящимъ разореніемъ. Отъ каждой такой сдѣлки нація только бѣднѣла. О чемъ думали эти приказчики? Тутъ мнѣ припомнилось, что они поступали не такъ, какъ продавцы въ той лавкѣ, которую я посѣтилъ въ приснившемся мнѣ. Бостонѣ. Они служили не общественному благу, а непосредственно своему личному интересу; имъ не было никакого дѣла до того, какое рѣшающее дѣйствіе ихъ система можетъ имѣть на всеобщее благосостояніе, только бы набить стою собственную мошну,-- товары то вѣдь были ихъ собственностью, и чѣмъ больше они за нихъ брали, тѣмъ болѣе наживались. Чѣмъ расточительнѣе была публика, чѣмъ болѣе удавалось навязать безполезныхъ ей вещей, тѣмъ лучше было для этихъ продавцевъ. Поощреніе мотовства было ясною цѣлью десяти тысячъ магазиновъ Бостона.

И эти лавочники и приказчики не были ни на іоту хуже другихъ людей въ Бостонѣ. Они должны были зарабатывать себѣ насущный хлѣбъ и содержать свои семьи. Гдѣ же имъ для этого найти такое дѣло, гдѣ бы не было необходимости свои личные интересы ставить выше всякихъ другихъ? Нельзя же было заставлять ихъ голодать, пока они дождутся того порядка вещей, какой мнѣ привидѣлся во снѣ, при которомъ интересы каждаго лица въ отдѣльности и всѣхъ вмѣстѣ были тождественны. Но можно ли удивляться, что при той системѣ, какая была на глазахъ у меня, городъ имѣлъ такой плачевный видъ, люди такъ плохо одѣвались и среди нихъ было такъ много оборванцевъ и голодныхъ?

Вскорѣ затѣмъ я попалъ въ южный Бостонъ и очутился въ центрѣ фабрикъ. Точно такъ-же, какъ и на Вашингтонской улицѣ, я бывалъ въ этомъ кварталѣ сотни разъ; но здѣсь, какъ и тамъ, я впервые понялъ истинное значеніе того, что самъ видѣлъ. Въ былое время я гордился тѣмъ, что точная статистика насчитывала въ Бостонѣ что-то около четырехъ тысячъ независимыхъ одна отъ другой фабрикъ, но въ этомъ-то излишествѣ и въ этой самостоятельности я и нашелъ теперь объясненіе незначительности общаго итога ихъ производительности. Если Вашингтонская улица напоминала закоулокъ сумасшедшаго дома, то здѣсь зрѣлище было еще прискорбнѣе, насколько производство составляетъ болѣе жизненную функцію въ соціальномъ организмѣ, нежели продажа. Эти четыре тысячи учрежденій не только не работали дружно, и уже въ силу одного этого обстоятельства съ огромнымъ ущербомъ, но, какъ бы не замѣчая массы растрачивавшейся при этомъ силы, они во ней тяжкія старались взаимно пустить въ трубу чужія предпріятія, молясь по ночамъ и работая днемъ надъ разстройствомъ предпріятій другъ друга.

Стукъ и шумъ колесъ и молотовъ, раздававшіеся со всѣхъ сторонъ, являлись не гуломъ мирнаго производства, а лязгомъ вражескихъ мечей. Эти заводы и мастерскія представляли собою множество крѣпостей, каждая подъ своимъ флагомъ, съ пушками, направленными на укрѣпленія своихъ сосѣдей, съ своими саперами, трудившимися надъ подкопами этихъ сосѣднихъ укрѣпленій.

Внутри каждой изъ этихъ крѣпостей была обязательна строжайшая организація промышленности, отдѣльныя группы работали подъ единоличной центральной властью. Ни вмѣшательства, ни двойной работы не допускалось. У каждаго было свое опредѣленное дѣло, и всѣ были заняты. Какой же недочетъ мыслительной способности, какое утраченное звено въ умозаключеніяхъ мѣшали признать необходимость примѣненія того же самаго принципа и ко всей національной промышленности, мѣшали понятъ, что если недостатокъ организаціи могъ повредить успѣшной производительности отдѣльной мастерской, тѣмъ гибельнѣе долженъ онъ отражаться на всей національной промышленности вообще, на сколько послѣдняя обширнѣе по объему и сложнѣе по взаимному соотношенію ея составныхъ своихъ частей?

Люди навѣрное осмѣяли бы армію, составленную изъ четырехъ тысячъ небольшихъ самостоятельныхъ отрядовъ, подъ управленіемъ четырехъ тысячъ самостоятельныхъ капраловъ, каждый съ отдѣльнымъ планомъ кампаніи.

Тамъ и сямъ съ обѣихъ сторонъ встрѣчались шайки бездѣльниковъ, одни ничего не дѣлали потому, что ни за какую цѣну не могли найти работы; другіе оставались праздными потому, что не находили для себя приличнаго, по ихъ мнѣнію, вознагражденія.

Я заговорилъ съ нѣкоторыми изъ нихъ, я они поразсказали мнѣ о своихъ невзгодахъ. У меня немного утѣшенія нашлось для нихъ.

-- Мнѣ жаль васъ,-- сказалъ я,-- вы, конечно, получаете очень мало, и все же, при существующемъ веденіи промышленности, меня удивляетъ не то, что получаемое вами вознагражденіе недостаточно, а то, что вообще есть возможность какъ-нибудь оплачивать васъ.

Затѣмъ я вернулся внутрь города, около трехъ часовъ я остановился на улицѣ State, выпучивъ глаза на банки, маклерскія конторы и другія финансовыя учрежденія, отъ которыхъ въ приснившейся мнѣ улицѣ State не оставалось и слѣда. Мнѣ казалось, что я ихъ вижу впервые. Дѣльцы, довѣренные клерки, разсыльные толпились у входа и выхода банковъ, такъ какъ до часа ихъ закрытія оставалось всего нѣсколько минутъ. На противуположной сторонѣ улицы находился банкъ, съ которымъ я имѣлъ дѣла. Я перешелъ черезъ улицу и, войдя туда вмѣстѣ съ толпой, прислонился въ нишѣ, вперивъ взоры въ армію клерковъ, принимавшихъ деньги, и въ цѣлый хвостъ вкладчиковъ у оконъ кассировъ. Старикъ директоръ банка, котораго я зналъ, проходя мимо меня и замѣтивъ мое созерцательное положеніе, остановился со мною.