-- Интересное зрѣлище, неправда-ли, мистеръ Вестъ,-- сказалъ онъ.-- Удивительный механизмъ; я и самъ это нахожу. Я иногда и самъ тоже люблю постоять и посмотрѣть на это, какъ вотъ вы теперь.Это поэма, сэръ, это то, что я называю поэмой. Приходило-ли вамъ когда-нибудь въ голову, мистеръ Вестъ, что банкъ есть сердце кредитнаго дѣла. Отъ него и къ нему, въ видѣ непрестанныхъ приливовъ и отливовъ, течетъ кровь, необходимая для жизни. Теперь время прилива. Утромъ снова наступитъ отливъ.
И, довольный своей маленькой остротой, старикъ, улыбаясь, отправился далѣе.
Вчера еще я нашелъ бы это сравненіе подходящимъ, но съ тѣхъ поръ я успѣлъ побывать въ мірѣ несравненно болѣе богатомъ, нежели этотъ, гдѣ деньги были невѣдомы и употребленіе ихъ не понятно. Я узналъ, что въ окружавшемъ меня мірѣ онѣ находили примѣненіе только потому, что дѣло добыванія средствъ къ существованію націи, вмѣсто того, чтобы быть публичнымъ, общественнымъ во всѣхъ отношеніяхъ и, какъ таковое, вестись самою націею, предоставлено было случайнымъ попыткамъ отдѣльныхъ лицъ. Эта коренная ошибка повлекла за собою безконечный рядъ коммиссіонныхъ сдѣлокъ, чтобы найти какой нибудь способъ распродажи продуктовъ производства. Эти сдѣлки совершались при помощи денегъ, а насколько равномѣрно и справедливо, это можно видѣть, прогулявшись отъ этихъ болѣе бѣдныхъ кварталовъ до богатыхъ -- Бэкъ-Бэя. Сдѣлки приводились въ дѣйствіе черезъ посредство цѣлой арміи людей, ради этого дѣла отнятыхъ отъ производительнаго труда, среди постоянной раззорительной ломки всего механизма и всеобщаго развращающаго вліянія на родъ людской, которое оправдывало еще древнее опредѣленіе денегъ, какъ "корня всякаго зла".
Увы, бѣдный старый директоръ банка съ своей поэмой! Подергиваніе нарыва онъ ошибочно принялъ за біеніе сердца. То, что онъ называлъ "удивительнымъ образчикомъ механизма", было лишь неудачнымъ средствомъ для исправленія напрасной ошибки, неуклюжей клюкой калѣки, собственноручно изуродовавшаго себя.
По закрытіи банковъ, часъ или два я безцѣльно блуждалъ по торговому кварталу, а затѣмъ присѣлъ на одной изъ скамеекъ въ городскомъ саду, находя такой же интересъ въ простомъ наблюденіи за проходившею мимо меня толпою, какой вызывается изученіемъ населеніи иностраннаго города,-- столь чуждыми со вчерашняго дня стали для меня мои сограждане и обычаи ихъ. Тридцать лѣтъ я прожилъ среди нихъ и, повидимому, никогда до сихъ поръ не замѣчалъ, какія вытянутыя и безпокойныя лица были у нихъ, и у богатыхъ, и у бѣдныхъ, начиная отъ тонкихъ выразительныхъ физіономій образованныхъ классовъ и кончая тупыми масками невѣжественной массы. Да, такъ это и должно быть, потому что никогда до сихъ поръ мнѣ не приходилось видѣть такъ ясно, какъ каждый изъ прохожихъ постоянно оборачивался, прислушиваясь къ нашептывавшему ему на ухо призраку необезпеченности. "Какъ бы ты ни работалъ",-- шепталъ призракъ -- "можешь рано вставать и трудиться до поздней ночи, ловко грабить или служить вѣрой и правдой,-- все равно ты никогда не будешь обезпеченъ. Ты можешь въ настоящее время быть богатымъ и, тѣмъ не менѣе, въ концѣ концовъ -- можешь обѣднѣть. Какое бы богатство ты ни оставилъ своимъ дѣтямъ, ты никогда не можешь быть увѣренъ, что твой сынъ не сдѣлается слугою твоему слугѣ, или что твоей дочери не придется продать себя изъ за куска хлѣба".
Какой то человѣкъ, проходя мимо меня, сунулъ мнѣ въ руку объявленіе, въ которомъ рекламировались достоинства какого-то новаго способа страхованія жизни. Этотъ инцидентъ напомнилъ мнѣ объ единственномъ средствѣ, трогательно признававшемъ всеобщую нужду, которой оно такъ скудно помогало, единственномъ средствѣ, предлагавшемъ этимъ усталымъ и загнаннымъ мужчинамъ и женщинамъ хотя нѣкоторое обезпеченіе отъ неопредѣленности. Такимъ образомъ, вспомнилъ я, люди со средствами могли закупить себѣ сомнительную увѣренность въ томъ, что послѣ ихъ смерти близкіе имъ, по крайней мѣрѣ, извѣстное время не будутъ унижаемы людьми. Но это было и все, да и оно-то давалось лишь тѣмъ, кто хорошо платилъ. Для этихъ же несчастныхъ израильтянъ, поголовно взаимно враждовавшихъ другъ съ другомъ, развѣ возможна была самая мысль о настоящемъ страхованіи жизни, какое я видѣлъ среди людей приснившагося мнѣ города, гдѣ каждый, въ силу лишь того, что одъ былъ членомъ національной семьи, отъ всякой нужды гарантировался полисомъ, подписаннымъ сотней милліоновъ своихъ соотечественниковъ.
Затѣмъ, нѣсколько времени спустя, я смутно припоминаю себя стоящимъ на ступенькахъ зданія въ улицѣ Tremout и смотрящимъ на военный парадъ. Мимо меня проходилъ полкъ. Въ теченіе этого страшнаго дня это было первое зрѣлище, которое настоящей во мнѣ иныя ощущенія, чѣмъ пережитыя мною до минуты чувства изступленной скорби и недоумѣнія. Здѣсь, наконецъ, были порядокъ и смыслъ,-- это была выставка того, чего могла достигнуть разумная кооперація. Неужели для стоявшихъ тутъ съ возбужденными лицами любопытныхъ зрѣлище это представляло лишь интересъ спектакля. Неужели они не могли понять, что полное единодушіе въ дѣлѣ. организація подъ однимъ контролемъ,-- вотъ что именно дѣлало этихъ людей сильными, способными одолѣть толпу, вдесятеро многочисленнѣе ихъ самихъ? При видѣ этого, какъ имъ не приходило въ голову сопоставить тотъ научный способъ, какой примѣнялся націей въ дѣлѣ войны, и тотъ ненаучный способъ, который практиковался ею къ цѣли мирнаго труда? Неужели у нихъ не являлось вопроса, съ какихъ это поръ задача убивать людей стала настолько важнѣе задачи кормить и одѣвать ихъ, что лишь для первой полагалась дисциплинированная армія, вторая же предоставлялась толпѣ?
Стало смеркаться, и по улицамъ повалили толпами рабочіе изъ магазиновъ, лавокъ и съ заводовъ. Увлеченный потокомъ я очутился въ гнѣздилищѣ грязи и человѣческаго униженія, какое только могъ представить рабочій кварталъ South Core. До этого я видѣлъ безразсудную растрату человѣческаго труда, тутъ же, въ самомъ непривлекательномъ свѣтѣ, передо мной предстала нужда, порожденная этой растратой.
Въ улицахъ, и переулкахъ клубились испаренія, разносившіяся съ открытаго пространства между палубами на невольничьемъ суднѣ. Когда я проходилъ мимо, предо мной промелькнули блѣдныя лица дѣтей, задыхавшихся отъ удушливаго смрада, женщины съ выраженіемъ отчаянія на лицахъ, обезображенныхъ тяжкимъ трудомъ, не сохранившія изъ своихъ женскихъ свойствъ ни единой черты, кромѣ слабости, между тѣмъ, какъ изъ оконъ съ наглымъ видомъ подмигивали дѣвушки. Подобно голоднымъ стаямъ ублюдковъ-дворняшекъ, наводняющимъ улицы мусульманскихъ городовъ, ватаги полунагихъ, полудикихъ ребятишекъ наполняли воздухъ визгомъ и ругательствами, избивая другъ друга и падая на мусоръ, устилавшій дворъ дома.
Во всемъ этомъ для меня не было ничего новаго. Я часто проходилъ черезъ эту часть города и смотрѣлъ на эти зрѣлища съ чувствомъ отвращенія, смѣшаннаго съ нѣкоторымъ философскимъ удивленіемъ, какую крайность можетъ выноситъ человѣкъ, не переставая дорожить жизнью. Но съ тѣхъ поръ, какъ я увидѣлъ другое столѣтіе, чешуя спала съ моихъ глазъ не только по отношенію къ экономическимъ безуміямъ этого вѣка, но въ той же мѣрѣ и по отношенію къ нравственному его растлѣнію. На несчастныхъ обитателей этого ада я уже не смотрѣлъ съ глупымъ любопытствомъ, какъ на созданія, едва-ли имѣющія человѣческій образъ. Я видѣлъ въ нихъ своихъ братьевъ и сестеръ, своихъ родителей, своихъ дѣтей, плоть отъ плоти моей, кровь отъ крови моей. Гнойная масса человѣческаго несчастія, окружавшая меня въ настоящее время, не только оскорбляла мои чувства, а какъ ножемъ рѣзала мое сердце, такъ что я не въ силахъ былъ подавить вздоховъ и стоновъ. Я не только видѣлъ, но и прочувствовалъ все то, что видѣлъ.