"Что за важность, что упустите время для экзаменовъ, и къ чему вамъ этотъ формализмъ, когда вы докторъ и безъ ихъ профессорской санкціи? Исполненный любви къ наукѣ, вы ее обогатите и безъ патента. Нигдѣ я не вычиталъ, чтобы Ипократъ былъ докторомъ медицины, или чтобы Мажанди внесъ свое имя въ наши дворянскія книги по полученіи владимирскаго крестика!... Итакъ, съ Богомъ, туда, туда, на востокъ, куда несутся постоянно и мои мысли и желанія, поклониться ему, какъ солнцу. Не пишу къ роднымъ вашимъ; вашъ пріѣздъ исполнитъ ихъ такими ощущеніями, что нѣтъ мѣста для тѣхъ, которыя вызоветъ мое описаніе; буду писать послѣ. Они знаютъ, сколько я скорблю и горюю съ ними, и какъ я помню доброту и этой и другой покойницы (моей матери, умершей до того за три года). Слишкомъ люблю васъ, чтобы простить вамъ, что у насъ не побывали! Уѣхать, не повидавшись, развѣ это возможно? Вчера еще, за часъ до полученія вашего письма, двое больныхъ просили помощи, и вотъ почти одновременно вскрикнули мы съ Анной Ивановной (Дараганъ); пріѣдетъ Николай Андреевичъ и поможетъ имъ... И имъ не помогли, и меня разстроили. Какъ все это устроилось глупо, что не видались мы и въ послѣдній мой пріѣздъ въ Москву! Елизавета Петровна (Соколова, наша общая знакомая) меня такъ напугала вашими занятіями, что я не посмѣлъ нарушить ихъ несвоевременнымъ посѣщеніемъ. Я выѣзжалъ въ Москву, чтобы встрѣтить Николая Николаевича(графа Муравьева-Амурскаго); пообѣдалъ съ нимъ въ Троицкомъ (извѣстный тогда трактиръ въ Москвѣ) и проводилъ до 1-й станціи. Онъ по прежнему дружитъ со мною, несмотря на разногласія наши относительно Иркутска. Много было уступокъ съ его стороны, но все-таки онъ доказывалъ существованіе кововъ и доносовъ въ III отдѣленіе; я оставилъ его сппокойнѣе и не предвижу худого; по крайней мѣрѣ я все употребилъ, чтобы его успокоить, и разувѣрилъ во многомъ. Ну, Господь съ вами еще разъ и всѣми вашими. Варя сидитъ среди комнаты и читаетъ всѣмъ вслухъ по французски;боюсь за такое развитіе и не умѣю исправить его. Обнимаю васъ, дорогой мой; жена крѣпко жметъ вамъ руку. А. П.".

Въ разъясненіе того, о чемъ говорится въ концѣ печатаемаго письма по поводу свиданія съ гр. Муравьевымъ-Амурскимъ, слѣдуетъ замѣтить, что рѣчь идетъ о событіи, сильно взбудоражившемъ ровную жизнь Иркутска въ 1859 г., именно о дуэли между двумя генеральскими чиновниками особыхъ порученій, Беклемишевымъ и Неклюдовымъ. Въ свое время дуэль эта надѣлала не мало шуму и за предѣлами Россіи, а потому, предполагая ее болѣе или менѣе извѣстной, не будемъ здѣсь передавать ея подробностей; упомянемъ только, что она произвела въ Иркутскѣ необычайное волненіе и вызвала наружу давно существовавшій антагонизмъ между туземной молодежью и молодыми привозными чиновниками, составлявшими дворъ генералъ-губернатора. Туземцы приняли сторону убитаго Неклюдова, стали довольно открыто демонстрировать противъ Беклемишева, и эти демонстраціи привели гр. Муравьева въ большое раздраженіе; онъ увидѣлъ въ нихъ враждебные "ковы", направленные косвенно противъ него самого и его управленія, и нашелъ нужнымъ прибѣгнуть къ энергическимъ мѣрамъ для ихъ подавленія, причемъ нѣсколько лицъ довольно чувствительно пострадали. Вотъ на эту-то исторію и намекаетъ въ своемъ письмѣ Поджіо. Въ Иркутскѣ тогда же говорили, что при декабристахъ ничего подобнаго не могло бы случиться; они, и особенно Волконскіе и Поджіо, будучи всегдашними посредниками между генералъ-губернаторомъ и сибирскимъ обществомъ, служили своего рода средостѣніемъ и помогли бы гр. Муравьеву подвергнуть дѣло спокойному и всестороннему разсмотрѣнію и удержали бы его отъ запальчивости и деспотическихъ мѣръ, въ какихъ въ данномъ случаѣ не было никакой настоятельной надобности.

II.

Отца моего я не нашелъ въ живыхъ по пріѣздѣ въ Иркутскъ, а потому, проживъ на мѣстѣ три недѣли, поспѣшилъ вернуться обратно для окончанія своихъ экзаменовъ, и въ первыхъ числахъ октября снова былъ въ Москвѣ. Вскорѣ пріѣхалъ туда и Поджіо съ семьей, но больной, и я немедленно навѣстилъ его на квартирѣ Дараганъ, гдѣ онъ остановился. Нашелъ я его очень домѣнившимся, и не даромъ: вслѣдствіе простуды у него развилось острое воспаленіе почекъ съ лихорадками, бѣлкомъ въ мочѣ, общимъ отекомъ и пр. явленіями, которыя въ такомъ возрастѣ не могли не вызвать серьезныхъ опасеній. Но духъ его былъ бодръ, и онъ, возбужденный свиданіемъ послѣ нашей трехлѣтней разлуки, не давалъ мнѣ порядочно изслѣдовать себя и беспрестанно отвлекалъ отъ медицинскихъ распросовъ въ область политики, перебивая словами: "да полноте, братецъ, оставьте меня въ покоѣ; если надо мнѣ умереть, то съумѣю умереть и безъ вашей медицины; вотъ если бы такая болѣзнь приключилась со мной въ Сибири, я бы попросилъ вытопитъ баньку, сходилъ бы попариться, и все бы съ меня какъ рукой сняло, а тутъ, извольте,-- до бани надо ѣхать и трястись по адской мостовой добрыхъ полчаса; лучше потолкуемъ о другомъ болѣе интересномъ" -- и заводилъ рѣчь о разныхъ вопросахъ современной жизни и внутренней и внѣшней политики, всегда поглощавшихъ сильно его вниманіе.

Болѣзнь, благодаря крѣпости организма, приняла вскорѣ благопріятное теченіе, и какъ я ни старался удержать А. B. еще подольше въ Москвѣ, до полнаго исчезновенія болѣзненныхъ явленій -- уговорить его остаться больше десяти дней не было никакой возможности. Незадолго до того на постъ московскаго генералъ-губернатора назначенъ былъ, вмѣсто гр. Закревскаго, генералъ Тучковъ, человѣкъ весьма почтенный и добрый и, что главное, во время своей молодости также нѣсколько сопричастный къ заговору декабристовъ, но, какъ не игравшій никакой видной роли, ускользнувшій отъ преслѣдованія слѣдственной коммисіи. Заручившись отъ него разрѣшеніемъ пріѣхать въ Москву для совѣщанія съ врачами, Поджіо нашелъ не лишнимъ явиться къ нему, чтобы поблагодарить его за необыкновенно быстрое позволеніе, и былъ принятъ Тучковымъ съ трогательными выраженіями самаго искренняго участія и почтенія; въ разговорѣ генералъ-губернаторъ просилъ, чтобы Поджіо всегда обращался къ нему при всякомъ недоумѣніи или столкновеніи съ полицейскими властями, однако не скрылъ отъ него, что петербургское правительство смотритъ косо на частые пріѣзды декабристовъ въ столицы. Этого намека достаточно было, чтобы Поджіо почувствовалъ стѣсненіе оставаться подольше въ Moсквѣ, да и кромѣ того онъ тяготился жизнью въ шумной и свѣтской семьѣ Дарагана, гдѣ цѣлый день толпились гости и засиживались до 3--4 часовъ ночи, а потому и утромъ день начинался очень поздно; онъ не привыкъ къ такому складу жизни и, какъ больной, особенно не могъ помириться съ нимъ, а потому лишь только стало ему получше, онъ немедленно уѣхалъ назадъ въ Никольское.

Но не прошло и мѣсяца, какъ Поджіо пришлось прибѣгнуть къ генералу Тучкову, чтобы снова попросить позволеніе на проѣздъ въ Москву, по случаю внезапной смерти старика декабриста князя С. П. Трубецкого. Князю Трубецкому разрѣшено было проживать въ Москвѣ, въ видѣ исключенія и подъ тѣмъ предлогомъ, чтобы не разставаться съ сыномъ, который поступилъ студентомъ въ московскій университетъ. Жилъ онъ въ небольшой квартиркѣ на Кисловкѣ вмѣстѣ съ сыномъ, и я нерѣдко навѣщалъ его; хотя разница въ лѣтахъ между нами была на цѣлыхъ 50 лѣтъ, но меня привлекали къ нему и необыкновенная доброта его, и то чувство благоговѣнія, какое я питалъ съ своего еще безсознательнаго дѣтства къ декабристамъ, тѣмъ болѣе, что живя весьма уединенно и тѣсно, не выходя на воздухъ вслѣдствіе одышки, старикъ скучалъ и всегда при прощаніи настойчиво просилъ заходить къ нему. Онъ, видимо, дряхлѣлъ, и давняя болѣзнь сердца, по мѣрѣ развитія старческаго окостенѣнія сосудовъ, все болѣе и болѣе безпокоила его мучительными припадками, а потому я нисколько не удивился, когда въ ноябрѣ раннимъ утромъ ко мнѣ прибѣжалъ кто-то сказать, что князю очень плохо и меня просятъ прійти по скорѣе. Я отправился немедленно и нашелъ его уже мертвымъ, въ сидячей позѣ на диванѣ; бѣлье на немъ и все кругомъ залито было хлынувшей изо рта кровью съ такой стремительностью и въ такомъ количествѣ, что смерть наступила быстро, безъ страданій. Черезъ нѣсколько дней, а именно 22-го ноября 1860 г., его похоронили; отпѣваніе происходило въ небольшой церкви на Никитской улицѣ, въ которой было совершенно пусто, потому что около гроба бывшаго диктатора и главы заговора декабристовъ насъ собралось никакъ не больше 20--25 человѣкъ -- и Поджіо былъ въ томъ числѣ; ему тотчасъ же дали знать о смерти Трубецкаго, и онъ успѣлъ пріѣхать во-время, чтобы проводить тѣло стараго товарища до могилы. Онъ такъ торопился вернуться обратно въ деревню, что я едва имѣлъ время поговорить съ нимъ и убѣдиться, что здоровье его значительно поправилось.

Въ зиму 1860--61 годовъ онъ еще раза два пріѣзжалъ на короткое время въ Москву и урывками видѣлся со мною; здоровье его стало лучше, но уже никогда, со времени перенесенной болѣзни, не возвращалось къ прежней нормѣ; стали появляться кое-какіе объективные признаки, указывавшіе на старѣющееся сердце, и самъ онъ начиналъ жаловаться на приближеніе старости, хотя продолжалъ поражать меня, какъ врача, своего юношеской живостью и подвижностью, а также удивительною ясностью духа и тѣмъ страстнымъ интересомъ, съ какимъ онъ слѣдилъ за всѣми проявленіями тогдашней бурной русской жизни. Тутъ же вскорѣ подошелъ и день 19-го февраля, этотъ кульминаціонный пунктъ новѣйшей русской исторіи; Поджіо съ восторгомъ привѣтствовалъ и искренно, безъ малѣйшей утрировки называлъ его самымъ счастливѣйшимъ днемъ своей жизни, говоря: "Эхъ, кабы не Варя! ничего бы я такъ не желалъ, какъ въ такой свѣтлый моментъ закрыть навсегда свои глаза!" Онъ очень-тяготился своимъ бездѣльемъ въ усадьбѣ Дарагана и смотрѣлъ на свое управленіе ею какъ на синекуру со стороны богатаго пріятеля, а между тѣмъ ему, этому 65-лѣтнему старику, такъ хотѣлось принять хотя небольшое участіе въ великомъ дѣлѣ освобожденія крестьянъ, что онъ съ радостью ухватился за первый представившійся къ тому случай. У дочери Волконскаго-декабриста, Е. С. Кочубей, а по первому мужу Молчановой, остался послѣ смерти Молчанова маленькій сынъ, и на его имя довольно крупное имѣніе въ московской губерніи; мать, какъ опекунша, попросила Поджіо взять на себя нелегкій трудъ управлять этимъ имѣніемъ на это переходное время, съ тѣмъ, чтобы составить и ввести уставныя грамоты. Имѣніе называлось село Шукрлово и находилось въ глухомъ углу дмитровскаго уѣзда московской губерніи, и Поджіо съ величайшей готовностью принялъ это предложеніе: забывъ о болѣзни и забравъ семью, онъ осенью того же 1861 года переселился изъ Никольскаго въ уединенное и захолустное Шуколово. Съ пыломъ молодого человѣка и въ тоже время съ сознательнымъ благоговѣніемъ старца, призваннаго на склонѣ своей жизни къ осуществленію завѣтныхъ идеаловъ всей этой длинной жизни, принялся онъ за изученіе положенія, за старательное ознакомленіе съ мѣстными условіями, боролся съ поднимавшимися на каждомъ шагу препятствіями, недоразумѣніями, недовѣріемъ къ себѣ бывшихъ рабовъ, но не падалъ духомъ и бодро старался привести дѣло къ удовлетворительному концу. Очень я жалѣю, что не могу дать подробныхъ свѣдѣній о томъ, какъ онъ справлялся съ своей трудной задачей; эти свѣдѣнія были бы весьма любопытны, потому что должны бы обрисовать намъ почтенную фигуру кабинетнаго теоретика освобожденія крѣпостныхъ и стараго борца за него -- какъ разъ въ тотъ моментъ, когда ему пришлось проводить свои свѣтлыя мечты на практикѣ и сплошь и рядомъ стараться примирять непримиримое. Но у меня сохранилось отъ этого времени одно его письмо, которое отчасти даетъ понятіе о его благодушномъ и нѣсколько тревожномъ настроеніи; оно было написано въ легкомъ юмористическомъ тонѣ, всегда его отличавшемъ, и я его помѣщаю, выпустивъ только нѣсколько строкъ, касающихся лично меня; мѣсяца и числа на письмѣ не проставлено -- по разсчету оно должно относиться къ ноябрю 61-го года.

"Нѣтъ, я не молчалъ, а писалъ, гремѣлъ; но перуны мои миновали васъ, виновнаго! И васъ ли щадить? Полтора мѣсяца въ Москвѣ, и ни словечка, и не изучить въ это время отечественную географію, чтобы узнать, гдѣ это Дмитровъ, гдѣ это Шуколово? Хорошо еще, что случился ученый мужичокъ Максимычъ и васъ наставилъ. Я же вамъ писалъ -- и что же? "Виноватъ",-- говоритъ мнѣ дворовый, уже оплѣшивѣвшій на барской службѣ.-- А что?-- "Потерялъ-съ". Такъ и погибло письмо, писанное мною десять дней тому назадъ. Теперь опять за перо, опять пиши, а руки-то едва ходятъ. Но дѣлать нечего, надо же, если не побраниться, то опять поблагодарить за дружбу и высказанное усердіе...

"Жаль, что не видимся и не толкуемъ, а мало ли о чемъ было поразбесѣдоваться? Врядъ. ли я скоро къ вамъ заберусь; теперь взялся за дѣло, только что прислали довѣренности. А какъ бы вы думали, что изъ двухъ дѣлъ труднѣе? опредѣлить ли надѣлъ съ соглашеніемъ крестьянъ, или составить грамотку? Первое уже кончено, а не угодно ли теперь взяться за послѣднюю: получасовой трудъ растянуть въ мѣсячный! Сосѣдъ Лужинъ по обоюдному соглашенію представилъ четыре грамоты, и одна за другой были ему возвращены: одна недополнена, другая переполнена, одна ниже, другая выше и пр. Теперь мудрецы-юристы ломаются, пока есть время, а тамъ увидите, какъ станетъ срокъ подходить, такъ и начнутъ, какъ водится, валить черезъ пень въ колоду. Хозяйство здѣсь ничтожное, но сложно: трехъ-этажный домъ, 23 человѣка дворни. Боже мой! надо же мнѣ именно натолкнуться на это число! посмотрѣли бы вы на этихъ ребятишекъ всѣхъ возрастовъ, всѣхъ породъ! что за плодовитость! Если у васъ есть барыни, страждущія безплодіемъ, посылайте ихъ не за границу, а на Икшинскія воды (такъ именуется наша рѣчка); въ нихъ зарождаются не инфузоріи, а матерія, уже выработанная съ высшимъ механизмомъ и подходящая весьма близко къ человѣку. Да и намъ-то самимъ, образованнымъ, стоить ли кичиться собой? Всмотритесь въ насъ -- похожъ на человѣка, а все не то, чего-то недостаетъ. Не законодателямъ, а вамъ, ученымъ, надлежитъ изслѣдовать прежде всего русскій мозгъ -- отъ рожденія ли есть недостатокъ одной выпуклости и увеличеніе другой, или же это есть совмѣстное и неотвратимое послѣдствіе такихъ-то общественныхъ условій? А все-таки дворовыхъ мнѣ не сбыть! Съ 1-го генваря мои граждане начнутъ свою вольную общественную жизнь; а дворовые? -- подумайте за меня. И такъ, какъ видите, любезнѣйшій H. А., я все въ томъ же безвыходномъ, весьма тяготящемъ меня, положеніи. У васъ -- университетъ, у меня -- та же навозная губернія; у васъ -- солнце, у меня -- тотъ же тусклый, скверный московскій фонарь;у васъ -- тотъ же кружокъ близкихъ а у меня, увы! не тотъ уже кружокъ, зато есть свой цѣлый треугольникъ! Въ одномъ углу сижу я, недовольный, распухшій, надутый, какъ будто и впрямь тотъ же помѣщикъ. Въ другомъ углу, за рѣкой, сидитъ или лежитъ, не знаю, помѣщица 50 лѣтъ, но еще румяная, дородная; возлѣ нея сидитъ или лежитъ, тоже не знаю, весьма дальній родственникъ (а почему же весьма дальнему родственнику не быть и весьма близкимъ), а поодаль лежитъ (ужъ этотъ, вполнѣ знаю, лежитъ) такъ называемый мужъ! Этотъ мужъ уже 32 года парализованъ и на отдыхѣ. А что за добрая, что за сострадательная женщина Авдотья Ивановна! Владѣлица 38 душъ, что составитъ съ двумя вышереченными и всѣ 40, она съ 19-го февраля, когда въ этотъ роковой день вырвали изъ ея материнскихъ объятій дѣтокъ-крестьянъ, заперлась, обрекла себя на затворническую жизнь и всю горячность сердца сосредоточила на этихъ двухъ существахъ, одинаково ей дорогихъ, одинаково страждущихъ, одинъ -- излишнею молодостью, другой -- излишнею старостью. И какъ нѣжно, заботливо умѣетъ Авдотья Ивановна дѣйствовать успокоительно на одного и возбудительно на другого! Какъ умѣетъ она предохранить одного отъ внѣшнихъ видѣній, которыя могли бы взволновать безмятежную жизнь, другого -- отъ тѣхъ потрясеній, которыя могутъ его въ конецъ разстроить! Такимъ образомъ, во избѣжаніе вторичнаго окончательнаго паралича, она скрываетъ отъ него случайную эмансипацію, и ежедневно счастливый еще помѣщикъ отдаетъ по прежнему приказанія старостѣ: "завтра -- сгонъ, собрать барановъ, бабъ не спускать" и пр. Паралича, какъ видите, нѣтъ, а помѣщикъ есть, и сама медицина должна разрѣшить женамъ обманывать мужей, а вы не забудьте вписать въ номенклатуру вліятельныхъ причинъ на параличи -- и эмансипацію.-- Но пора заглянуть и въ третій уголокъ моего треугольника, котораго не видать, но вы слышите, вѣроятно, раздающіеся тамъ 85 голосовъ. Слышите? нѣтъ? ну, такъ прислушайтесь: "упокой душу раба твоего Гавріила!". А вы не знаете, кто этотъ Гавріилъ? нѣтъ? очень жаль; это ни больше, ни меньше, какъ Гаврило Павловичъ Головинъ и этого не знаете? еще того хуже! а кажется, печатано о немъ и о его родословной тоже: весь родъ былъ благочестіемъ проникнутый, весь онъ былъ богомольный и зарожденный въ страхѣ божіемъ, а Гавріилъ, въ особенности возлюбившій Бога и потомъ уже монашенокъ, принялся за постройку храма и обители... Вотъ онъ и сказалъ своимъ 500 душамъ: "три дня -- Богу и три дня -- мнѣ!" И пошли всѣ шесть дней въ работу; храмъ построилъ, а мужичковъ поразстроилъ! А когда настало 19-е февраля, дворня задурила, разбѣжалась, а мужички за ней: "будетъ три дня работать Богу и всѣмъ на одного!" -- Давайте же, бестіи (покойникъ не любилъ скрывать своихъ мыслей), куръ, барановъ". -- "Не дадимъ". Тутъ ужъ (совсѣмъ затуманилось въ головѣ у бѣдняжки, пересталъ звонить къ заутренѣ, ходить пѣть на клиросѣ, и когда послалъ за посредникомъ и сказалъ ему, что не даютъ ему, богомольцу, куръ, и получилъ въ отвѣтъ: и не дадутъ! "а барановъ?" -- не дадутъ! Онъ при этихъ словахъ взялъ да и умеръ! миръ его праху! Такъ вотъ вамъ мои уголки, и судите, любезный другъ, похожи ли они на мои былыя мечты -- тамъ, за горами, за долами, отогрѣваться на женевскомъ солнцѣ, упиваться не мертвящей водою Икши, а живительною Виши! А между тѣмъ здоровье плохо, страданія повторяются, и на дняхъ болѣзнь такъ прибавила шагу, что я думалъ и не удержать ее; въ галопъ еще не пошла, вотъ что могу вамъ только сказать, но знаю, что при нашей нагорной мѣстности сѣдоку не удержаться. Какъ человѣкъ теперь не оппозиціонный, я ни ей, никому и ничему не противлюсь.-- Теперь другое: когда же мы увидимся? Врядъ ли мнѣ собраться къ вамъ раньше генваря: дорога сквернѣйшая, переѣздъ долгій, здоровье плохо, да къ тому же впереди писанья безъ конца! а по сумбуру настоящаго письма можете судить и о томъ, какой будетъ выражать грамота. Вы, какъ медикъ, простите все водяное водяному, ну, а тѣ-то, тѣ-то!.. Боже мой, даже страхъ беретъ! Какъ-то вы меня прочтете и поймете? Вотъ вамъ доказательство необходимости съ вами поболтать. Обнимаю васъ, другъ мой,-- и до свиданья!".

Приведу въ отрывкахъ еще одно письмо ко мнѣ отъ Поджіо, писанное вслѣдъ за предъидущимъ, отъ 16 генваря 1862 года, изъ того же Шуколова; въ немъ, хотя и не говорится ни слова о его дальнѣйшей личной дѣятельности по дѣлу освобожденія крестьянъ, но зато высказываются нѣкоторыя разсужденія по поводу тогдашнихъ текущихъ событій, любопытныя для характеристики его взглядовъ на эти событія, какъ одного изъ тѣхъ типичныхъ декабристовъ, который, и по возвратѣ изъ Сибири, продолжалъ жить не прошлымъ, а настоящимъ, живо интересоваться всѣмъ происходящимъ въ общественной жизни, оставаясь при этомъ вѣрнымъ убѣжденіямъ своей молодости.