"Наконецъ, добрый и милый другъ мой Н. А., письмо ваше, отъ 13 декабря, запало въ шуколовскіе предѣлы и сблизило нѣсколько опять меня съ вами. Я такъ отдѣленъ отъ всего живого, что невольно зарождается вопросъ, отъ сего ли я еще міра? Поэтому, писавши ко мнѣ, ошибочно вы говорите: "вы, вѣроятно, знаете". Убѣдитесь въ одномъ, что я ровно ничего не знаю, несмотря на обширную мою переписку, которая заключается или по управленію имѣніемъ, или же по длящемуся еще дѣлу съ моимъ однофамильцемъ т.-е. съ племянникомъ). Слышалъ вскользь о побоищахъ университетскихъ, скорблю о нихъ, какъ о недостойныхъ призванія образованнаго класса. Улицы -- не forum, и заявлятъ свои притязанія на нихъ несвойственно ни духу времени, ни духу борцовъ, которые должны избѣгать всякаго столкновенія съ грубой матеріальной силой. Такой дикій родъ борьбы выказываетъ только безсиліе; безсиліе же ведетъ къ утратѣ того послѣдняго нравственнаго вліянія, какимъ пользовалось наше студенчество. Согласитесь, любезный другъ, что горькія послѣдствія и васъ самихъ приводятъ къ такому заключенію; сосчитать только число несчастныхъ, пострадавшихъ жертвъ, взять въ соображеніе вновь составляемый университетскій уставъ, который, конечно, будетъ стѣснительнѣе прежняго -- вотъ итогъ тѣхъ неумѣстныхъ и не въ должныхъ условіяхъ выраженныхъ манифестацій или демонстрацій, какъ ихъ называютъ франки. Университеты потеряютъ конечно значительную часть своего вліянія въ мірѣ умственномъ -- положимъ, временно, но и это много. Успѣхъ одинъ и, я согласенъ, огромный: это -- удаленіе японца министра народнаго просвѣщенія, кн. Путятина, и назначеніе способнаго и истинно передового человѣка -- Головнина"... (слѣдуютъ цѣлыхъ двѣ страницы о моихъ личныхъ дѣлахъ, никому неинтересныхъ)... "Извѣстія объ Амурѣ крайне меня огорчили:поистинѣ какой-то fatum преслѣдуетъ всѣ наши предпріятія по всѣмъ частямъ устройства этого края. Что сказать, когда Уссури, эта жемчужина страны, и та такъ ужасно пострадала отъ наводненія! Въ какомъ богатомъ видѣ представляло этотъ край безпристрастное, живописное перо Максимова! И все это унесено или затоплено! Если такое истребительное явленіе должно было осуществиться, то конечно лучше, что оно высказалось при самомъ началѣ водворенія, чѣмъ впослѣдствіи, когда бы подверглись опустошенію многолѣтніе запасы и труды. Когда мнѣ воспѣвали богатство и условія будущности Амура, я всегда задавалъ себѣ вопросъ: какимъ образомъ страна, изобилующая такими богатствами, не вызвала къ себѣ избытокъ густого народонаселенія смежнаго съ нею Китая и оставалась такъ долго вовсе необитаемой? Тутъ что-то есть, и есть какая-то противодѣйствующая сила противъ всякаго заселенія. Конечно, азіатецъ не способенъ на подвигъ европейца -- порабощать себѣ всѣ силы природы; конечно, если мы будемъ дѣйствовать съ первоначальной горячностью и настойчивостью, то преодолѣемъ всѣ препятствія и укоренимся съ успѣхомъ на Амурѣ; но сколько для этого нужно и времени и энергіи! Перваго у насъ много, а на послѣднюю мы такъ скудны.-- Поступокъ Мих. Алек. Бакунина ничѣмъ не извиняется; такое нарушеніе всѣхъ обязательствъ не можетъ оправдываться никакими изворотами, въ какія бы формы онъ ихъ, ни облекалъ! Платить за слѣпое довѣріе такою эгоистическою неблагодарностью -- преступно; оставить бѣдную молодую женщину на произволъ, среди искушеній, подвергнуть отвѣтственности столько лицъ, оказавшихъ ему теплое участіе -- врядъ ли все это вмѣстѣ даетъ ему довольно смѣлости искать встрѣчи съ Ник. Ник. (гр. Муравьевымъ-Амурскимъ) въ Парижѣ. Столбцы заграничной русской печати обогатятся вѣроятно его произведеніями, и любопытно бы знать, какимъ перомъ станетъ онъ чертить абрисы нашей Сибири и какими красками представитъ торжество своего бѣгства? О себѣ вамъ скажу, что въ послѣднее время здоровье мое стало сноснѣе. Не смѣю и думать и обѣщать себѣ видѣть васъ въ Шуколовѣ при этихъ морозахъ и вьюгахъ; безсовѣстно было бы и требовать такое самоотверженіе, но съ тепломъ обѣщаюсь сдѣлаться самымъ неумѣреннымъ требователемъ необходимости -- васъ крѣпко обнять. Съ тепломъ будемъ поумнѣе и придумаемъ средство, какъ удобнѣе осуществить это законное нетерпѣніе.-- Вашъ А. Поджіо*.

Едва ли нужно пояснять читателю, что въ началѣ письма Поджіо говоритъ о тогдашнихъ (1861 г.) университетскихъ безпорядкахъ, возникшихъ въ Москвѣ по поводу матрикулъ, введенныхъ министромъ народнаго просвѣщенія гр. Путятинымъ и кончившихся печальнымъ побоищемъ на Тверской площади, а въ концѣ -- о бѣгствѣ изъ Сибири черезъ Николаевскъ на Амурѣ въ Европу извѣстнаго агитатора М. А. Бакунина. Критическое отношеніе Поджіо къ студенческимъ смутамъ и волненіямъ вызвано главнымъ образомъ тѣмъ обстоятельствомъ, что я, хотя уже и давно покончилъ свое студенчество, однако, грѣшный человѣкъ, очень одобрялъ студенческія требованія и настолько явно и активно выказывалъ свое сочувствіе имъ, что неоднократно рисковалъ компрометировать себя, Поджіо зналъ это, боялся за меня и, для предупрежденія опасности, почелъ необходимымъ высказать свой отрицательный взглядъ на пользу студенческихъ безпорядковъ и своимъ трезвымъ словомъ остудить мой молодой пылъ. Что же касается до отношенія его къ бѣгству Бакунина, то оно болѣе чѣмъ понятно: между этими людьми не было ничего общаго; Поджіо былъ вскормленникъ принциповъ великой французской революціи, равенства и братства и идеи индивидуальной свободы, и за проведеніе ихъ въ бытъ своего отечества онъ заплатилъ цѣной 30 лѣтъ своей искалѣченной жизни; самое же появленіе соціализма на сценѣ всемірной исторіи XIX вѣка, его зарожденіе и развитіе, совершилось значительно позднѣе и застало декабристовъ давно въ Сибири, лишенными возможности усвоить значеніе новаго ученія; они смотрѣли на него какъ на утопію и относились къ нему вполнѣ отрицательно. Бакунинъ же былъ представителемъ идей революціи 1848 г., и не только рядовымъ представителемъ, а онъ развивалъ ихъ самостоятельно дальше и довелъ ихъ до крайнихъ предѣловъ, смѣло можно сказать, до самыхъ извращенныхъ представленій о человѣческой свободѣ; онъ сдѣлался анархистомъ и проповѣдывалъ отрицаніе всѣхъ существующихъ общественныхъ устоевъ: религіи, родины, власти, семьи и даже образованія. Такимъ образомъ, между этими двумя протестантами противъ существовавшаго въ Россія порядка лежала цѣлая пропасть, и никакое сближеніе и соглашеніе между ними было невозможно ни въ Иркутскѣ, гдѣ они встрѣтились вмѣстѣ въ концѣ 1858 г., будучи оба поднадзорными, ни еще того менѣе въ Женевѣ, гдѣ позднѣе имъ суждено было жить обоимъ въ качествѣ свободныхъ гражданъ. Притомъ Поджіо до конца дней оставался вѣрнымъ рыцарскимъ убѣжденіямъ своего времени, ненавидѣлъ всякую ложь и никогда не могъ примириться съ революціонной доктриной позднѣйшей эпохи: "цѣль оправдываетъ средства", а стало быть, никакъ не могъ смотрѣть на бѣгство Бакунина какъ на поступокъ, заслуживающій одобренія и похвалы; онъ зналъ, что Бакунинъ, для его осуществленія, нарушилъ честное слово, данное имъ генералъ-губернатору и своему родственнику, гр. Муравьеву, въ томъ, что онъ не злоупотребитъ предоставленной ему свободой передвиженія по Сибири и оказаннымъ довѣріемъ и не убѣжитъ изъ ссылки. Вообще Поджіо и Бакунинъ -- это два антипода и по политическимъ убѣжденіямъ, и по своимъ моральнымъ правиламъ въ жизни; это -- альфа и омега...

Гораздо понятнѣй и естественнѣе сложились отношенія у Поджіо съ петрашевцами, когда амнистія 1856 года замѣнила послѣднимъ каторгу поселеніемъ, и трое изъ нихъ, а именно Петрашевскій, Львовъ и Спѣшневъ, были водворены на поселеніе въ Иркутскъ и застали тамъ еще Поджіо. Хотя трудно было бы и даже совсѣмъ невозможно отыскать преемственную связь въ развитіи идей между декабристами и петрашевцами, но одинаковая участь, одинаково загубленная жизнь, тѣ же тяжкія испытанія сибирской каторги -- все это вмѣстѣ неизбѣжно сближало между собой этихъ людей двухъ разныхъ поколѣній. Съ Спѣшневымъ и Львовымъ Поджіо, несмотря на большую разницу въ лѣтахъ, сошелся близко и часто видался до своего выѣзда изъ Сибири; а вскорѣ послѣ того и они оба были окончательно прощены и вернулись въ Россію, гдѣ Спѣшневъ безвыѣздно поселился въ своей деревнѣ, кажется, новгородской губерніи, и тамъ, немного времени спустя, умеръ, а Львовъ впослѣдствіи сталъ извѣстенъ, какъ одинъ изъ учредителей техническаго общества въ Петербургѣ и, сдѣлавшись постояннымъ секретаремъ его, отдалъ всю остальную свою жизнь на организацію и служеніе этому обществу. Участь же самого Петрашевскаго была гораздо печальнѣе; это была натура сильная, и каторга не могла сломить его энергіи; по прекращеніи ея онъ появился въ Иркутскѣ и въ дѣлѣ упомянутой дуэли между Беклемишевымъ и Неклюдовымъ принялъ такое выдающееся участіе и такъ открыто агитировалъ противъ Беклимишева, что навлекъ на себя гнѣвъ генералъ-губернатора, гр. Муравьева, до того очень къ нему благоволившаго и по распоряженію его былъ высланъ на житье въ одну изъ глухихъ, лежавшихъ въ сторонѣ отъ большого тракта, деревень Шушинской волости, енисейской губерніи. И здѣсь онъ не угомонился и, сойдясь со своими новыми односельцами, сдѣлался ихъ адвокатомъ и отъ ихъ имени сталъ осаждать мѣстныя власти безпрестанными прошеніями на разныя утѣсненія и неправды; прошенія эти доводились до свѣдѣнія графа Муравьева, постоянно поддерживали его раздраженіе -- и Петрашевскому не сдобровать бы и не избѣжать новыхъ преслѣдованій, еслибы смерть вскорѣ не положила конецъ его скитальческой жизни; онъ заразился тифомъ и умеръ въ своемъ глухомъ поселкѣ, одинокій, вдали отъ друзей, лишенный всякой медицинской по мощи, всякаго ухода. Поджіо успѣлъ познакомиться съ Петрашевскимъ въ Иркутскѣ, но особеннаго сближенія между ними не могло произойти -- для этого и знакомство ихъ было слишкомъ кратковременно, да и разница во взглядахъ и сужденіяхъ слишкомъ велика: Поджіо былъ не больше, какъ чистокровный либералъ, политическія же стремленія Петрашевскаго шли гораздо дальше; но и расходясь принципіально во взглядахъ, Поджіо не могъ. не уважать этого строптиваго человѣка за его незыблемую вѣру въ свои идеалы. Пребываніе же Бакунина въ Иркутскѣ не отличалось безупречностью и въ тамошнемъ обществѣ не оставило послѣ себя симпатичныхъ и теплыхъ воспоминаній. Послѣ амнистіи 1856 г., Бакунинъ изъ Петропавловской крѣпости былъ высланъ на поселеніе въ Томскъ, но въ концѣ 1858 г., по собственному желанію и по ходатайству графа Муравьева-Амурскаго, приходившагося ему дядей, перемѣщенъ на жительство въ Иркутскъ.

Здѣсь онъ сразу занялъ привилегированное положеніе въ домѣ генералъ-губернатора и вращался исключительно въ правительственномъ кругу среди фаворитовъ дяди, избѣгая сближенія съ мѣстнымъ обществомъ, а потому и въ дѣлѣ Беклемишевской дуэли, разыгравшейся на его глазахъ, стоялъ на сторонѣ, враждебной общественнымъ симпатіямъ. Такъ между прочимъ, доподлинно извѣстно, что опроверженіе въ "Колоколѣ" на помѣщенное раньше въ этой газетѣ правдивое изложеніе всѣхъ обстоятельствъ дуэли было составлено при участіи Бакунина и прислано Герцену съ собственноручнымъ письмомъ его, въ которомъ заключалась горячая просьба, въ память старыхъ дружескихъ отношеній, помѣстить немедленно это опроверженіе. Весьма возможно, что въ умѣ Бакунина уже тогда назрѣлъ замыселъ бѣжать изъ Сибири, а потому онъ и держалъ себя въ Иркутскѣ постоянно въ маскѣ, думая только о своемъ планѣ и стараясь лишь вкрасться въ довѣріе графа Муравьева; въ этомъ онъ дѣйствительно успѣлъ и, воспользовавшись этимъ довѣріемъ, бѣжалъ черезъ Амуръ при первой возможности и безъ особаго труда.

Все это я привелъ здѣсь для возстановленія истины, а главное -- для объясненія причины, почему безпристрастный Поджіо такъ строго отозвался о немъ, зная хорошо всѣ подробности пребыванія Бакунина въ Иркутскѣ и двусмысленную роль, какую онъ игралъ тамъ. Затѣмъ возвращаюсь къ своему разсказу.

III.

Мнѣ удалось-таки побывать у Поджіо въ Шуколовкѣ, куда я попалъ въ концѣ марта 1863 года. Послѣ суровой зимы и наступившей оттепели, вдругъ снова завернули морозы, навалило снѣгу, и я нашелъ убогую деревеньку, занесенную сугробами свѣжаго снѣга ослѣпительной бѣлизны, что придавало ей искуственную опрятность у даже нѣсколько нарядный видъ. Поджіо ютился съ семьей въ двухъ комнатахъ нижняго этажа барскаго дома, отъ стѣнъ и изъ щелей котораго отовсюду несло холодомъ, потому что домъ давно оставался необитаемымъ, и незанятая часть его не отапливалась: самъ Поджіо на своемъ вѣку привыкъ мириться со всякими невзгодами и съ гораздо худшей обстановкой, но теперь онъ сокрушался за жену и за свою дѣвочку, обреченныхъ про жить суровую и долгую зиму въ пустомъ холодномъ домѣ, лишенныхъ всякаго общества,-- и это бы еще не бѣда, а главное, лишенныхъ свѣжаго воздуха, такъ какъ зимой зачастую по цѣлымъ недѣлямъ имъ не было возможности выйти изъ дому по причинѣ морозовъ и сугробовъ.

Уставная грамота была составлена и представлена, но все-таки хлопотъ по управленію у Поджіо, при его великой заботливости и добросовѣстности, было множество; съ его "новыми гражданами", какъ онъ называлъ шуколовскихъ крестьянъ, установились у него хорошія и мирныя отношенія; они оцѣнили его прямодушіе и искренность, не боялись никакихъ подвоховъ съ его стороны и при всякомъ недоумѣніи шли къ нему за совѣтомъ и разъясненіемъ. Но и при такомъ удовлетворительномъ ходѣ дѣла, онъ видимо и на каждомъ шагу сознавалъ лежавшую на немъ большую отвѣтственность, какъ бы не обидѣть мужиковъ, а съ другой стороны, какъ бы не поступить черезчуръ въ ущербъ интересамъ малолѣтняго землевладѣльца,-- а потому тяжело и больно было смотрѣть на эту постоянную и напряженную озабоченность почтеннаго старика, которому, по лѣтамъ и по здоровью, давно пора бы на покой отъ такихъ кропотливымъ, мелочныхъ, но въ сущности весьма сложныхъ и отвѣтственныхъ дѣлъ. Но какъ устроить этотъ покой, когда будущность всей семьи была не обезпечена матеріально? Самъ Поджіо на всѣ мои разговоры на эту тому энергично отмахивался руками, какъ бы отбиваясь отъ назойливаго нападенія, и отвѣчалъ: "ахъ, оставьте, братецъ, послѣ, когда нибудь послѣ мы объ этомъ поговоримъ"; я даже не могъ узнать отъ него, на чемъ остановились его переговоры съ племянникомъ, о которыхъ онъ мелькомъ сообщилъ мнѣ въ вышепомѣщенномъ письмѣ. Зато, воспользовавшись его уходомъ по какимъ-то хозяйственнымъ распоряженіямъ, я настойчиво приступилъ къ его женѣ, и она мнѣ созналась, что мужъ самъ сильно озабоченъ будущностью семьи, такъ какъ средства ихъ слишкомъ недостаточны, чтобы жить безъ сторонняго заработка и вмѣстѣ съ тѣмъ доставить Варѣ такое образованіе, какое ему хотѣлось: единственная надежда на племянника рушилась, потому что онъ, послѣ долгой и весьма волновавшей старика переписки, рѣшительно отказался признать свой долгъ и выдать ту часть состоянія дяди, которая, по разсчетамъ послѣдняго, оставалась въ его рукахъ. Тогда меня осѣнила внезапно мысль, которую я высказалъ тутъ же моей собесѣдницѣ; "А что вы скажете, если прибѣгнуть къ помощи "Колокола" и заявить въ немъ объ отказѣ племянника? Я бы могъ взять это на себя въ маѣ, когда выѣду за границу; "Колоколъ" теперь очень распространенъ, и Герценъ такая сила, что если его заявленіе не заставитъ одуматься племянника, то по крайней мѣрѣ его дрянной поступокъ будетъ преданъ оглашенію и сохранится въ печати".

Мысль моя понравилась Ларисѣ Андреевнѣ, но ее смущало то, что мужъ ея, при извѣстной его щекотливости въ денежныхъ вопросахъ и боязни печатнаго скандала, ни за что не позволитъ мнѣ привести ее въ исполненіе. "Ну, въ такомъ случаѣ и не будемте ему говорить,-- сказалъ я -- и пусть это останется тайной между вами я мной; я беру это оглашеніе на свою отвѣтственность, печатаю, а тамъ увидимъ, что изъ этого выйдетъ". Какъ мнѣ самому ни хотѣлось заручиться побольше фактическими данными, прежде чѣмъ предать дѣло гласности, сколько я ни подъѣзжалъ съ окольными разспросами въ этотъ день къ старику, чтобы развѣдать обстоятельнѣе ихъ взаимные разсчеты, но онъ оставался вѣренъ своимъ нравственнымъ правиламъ и никакъ не хотѣлъ допустить меня, посторонняго, хотя и близкаго ему человѣка, въ свои фамильныя дрязги. Я такъ и уѣхалъ назавтра изъ Шуколова, не добившись ничего точнаго, но сознавая твердо одно, что надо поскорѣе высвободить Поджіо изъ этого захолустья, худшаго, чѣмъ Сибирь, и гдѣ онъ рисковалъ окончательно загубить и свое здоровье, и самыя дорогія свои мечты относительно воспитанія дочери.

Черезъ два мѣсяца я выѣхалъ за границу, и въ ближайшемъ послѣ того нумерѣ "Колокола" появилось небольшое письмо къ его редактору, въ которомъ говорилось, что онъ ошибается, утверждая, что всѣ декабристы, за исключеніемъ Анненкова, получили послѣ амнистіи отъ своихъ родственниковъ, владѣвшихъ за время ихъ ссылки перешедшими къ нимъ имѣніями, полное возстановленіе своихъ имущественныхъ правъ; что къ Анненкову надо присоединить А. В. Поджіо, не получившаго своей доли имущества отъ племянника А. О. Поджіо, во владѣніи котораго оно все время находилось. Успѣхъ этого заявленія вышелъ полный -- и когда я, три мѣсяца спустя, вѣрнулся изъ за границы въ Москву и увидѣлся съ старымъ Поджіо, то онъ горячо благодарилъ меня за услугу и разсказалъ, какъ онъ былъ озадаченъ, получивъ недавно чуть не послѣ годового перерыва всякой переписки, снова, письмо отъ племянника; тотъ писалъ, что до сихъ поръ онъ считалъ себя правымъ, но узнавъ о заявленіи, помѣщенномъ недавно въ "Колоколѣ", очень смущенъ этимъ и, боясь быть пристрастнымъ въ своемъ личномъ дѣлѣ, а также во избѣжаніе дальнѣйшихъ на себя нареканій, предлагаетъ возникшее между ними недоразумѣніе подвергнуть разбору третейскаго суда. Старикъ, потерявшій уже всякую надежду на разрѣшеніе спорнаго вопроса, былъ крайне удивленъ этимъ письмомъ, тѣмъ болѣе, что ничего не зналъ о статейкѣ въ "Колоколѣ", и только когда жена открыла ему о нашемъ заговорѣ, задуманномъ въ Шуколовѣ, дѣло для него объяснилось; но онъ не могъ быть на меня въ претензіи, такъ какъ послѣдствія заговора сопровождались такими быстрыми и благими послѣдствіями.