IV.

Въ Лозаннѣ Поджіо прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ т, осмотрѣвшись хорошенько. нашелъ что Женева представляетъ больше удобства, какъ для жизни, такъ и для воспитанія дочери, и переѣхалъ въ этотъ послѣдній городъ. Въ 1860-хъ годахъ въ Женевѣ проживала значительная колонія русскихъ, или, вѣрнѣе сказать, жило нѣсколько русскихъ колоній, потому что, при свойственной намъ племенной разобщенности и нетерпимости къ людямъ другихъ убѣжденій, особенно въ ту бурную эпоху обновленія, съ ея горячими идейными спорами, сверженіемъ старыхъ принциповъ и постановкою новыхъ, все это русскее поселеніе распалось на нѣсколько отдѣльныхъ кружковъ, рѣзко рознившихоя одинъ отъ другого, а потому никогда не сходившихся вмѣстѣ. Основался здѣсь и свой сенъ-жерменскій кварталъ изъ нѣсколькихъ нашихъ аристократическихъ семей, осѣвшихъ на цѣлые годы, ради здороваго климата и дешеваго комфорта швейцарской жизни. Про живало здѣсь и нѣсколько помѣщичьихъ семей изъ внутреннихъ губерній, устроившихся надолго къ Женевѣ также, кто для поправленія здоровья, кто для образованія дѣтей въ тамошнихъ образцовыхъ пансіонахъ, а кто просто для пріятнаго прожитія своихъ только что полученныхъ выкупныхъ свидѣтельствъ. Около этого времени выбралъ Женеву для своего прибыванія и А. И. Герценъ, только-что покинувшій Лондонъ вмѣстѣ съ Огаревымъ, Тхоревскимъ и Черницкимъ, своими пособниками по изданію "Колокола", и хотя въ этотъ періодъ своей дѣятельности онъ начиналъ уже сомнѣваться въ ея дальнѣйшемъ успѣхѣ и замѣчать, что общественное мнѣніе въ Россіи становится къ нему холоднѣе и придирчивѣй, очень жаловался за свою заброшенность, однако его присутствіе въ Женевѣ все-таки привлекло въ этотъ городъ не мало его горячихъ сторонниковъ, остававшихоя ему вѣрными. Наконецъ, во второй половинѣ 60-хъ годовъ въ Женевѣ начинаетъ осѣдать новая и молодая русская эмиграція, состоявшая изъ студентовъ, замѣшанныхъ въ организацію революціонныхъ движеній въ Россіи. А если къ этому русскому населенію Женевы прибавить еще вращающуюся среди насъ крупную фигуру Бакунина и курьезную личность эмигранта князя Долгорукаго, издававшаго до того въ Брюсселѣ свой собственный органъ, вначалѣ подъ названіемъ "Будущность", а потомъ "Правдивый", то нельзя не признать этого общества разношерстнымъ; среди путаницы его разнородныхъ взглядовъ и убѣжденій не легко было разобраться нищему выходцу изъ Сибири. Для него это было то же самое, что переходъ изъ темнаго заточенія въ ярко освѣщенный залъ, потому что въ ту пору Женева была самымъ яркимъ мѣстомъ русской эмиграціи, и все, что въ ней ни предпринималось, имѣло отнынѣ и среди молодежи внутри Россіи. Поджіо достигъ уже того возраста, когда въ правѣ былъ считать свою пѣсню спѣтой, и относился къ бурлившей вокругъ него борьбѣ въ качествѣ сторонняго, недѣятельнаго, хотя вовсе не безстрастнаго наблюдателя и свидѣтеля. Равнодушнымъ и безстрастнымъ онъ не могъ быть, потому что продолжалъ горячо любить Россію и свято хранить свои либеральныя убѣжденія, вошедшія у него въ плоть и въ кровь; онъ не могъ поступиться ими ни въ сторону реакціонныхъ стремленій, возникавшихъ тогда на родинѣ, ни въ сторону радикальныхъ увлеченій крайними западными ученіями. Когда правительство шло впередъ и, освободивъ крестьянъ, приступало къ реорганизаціи своего строя, вводя послѣдовательно судебную и земскую реформы и общую воинскую повинность, онъ былъ горячимъ его партизаномъ и защитникомъ; когда это поступательное движеніе пріостановилось, онъ глубоко скорбѣлъ и волновался. Но если онъ осуждалъ наши колебанія и постепенный поворотъ на реакціонный путь, то все же на могъ не отдавать правительству должной справедливости за исполненныя уже имъ широкія преобразованія, и въ то же время не могъ отдѣлаться отъ тяжелаго сознанія, что главной причиной рѣзкаго поворота въ правительственной прогрессивной политикѣ была незрѣлость самого русскаго общества, выразившаяся въ томъ, что оно не смогло выдѣлить достаточной опоры для этой политики и чрезъ то дало возможность развитію крайней партіи, а эта послѣдняя, неумѣренностью и нетерпѣливостью своихъ требованій и постояннымъ призывомъ къ насилію, достигнула лишь того, что правительство было вынуждено повернуть назадъ. При опредѣленности своихъ взглядовъ и при совершенной убѣжденности своей не только въ безполезности, но и во вредѣ тогдашней революціонной агитаціи за границею, Поджіо, попавъ въ Женеву, не могъ сблизиться ни съ одной изъ волновавшихся въ ней тогда политиканствующихъ партій.

Такимъ образомъ, въ этомъ небольшомъ швейцарскомъ городѣ можно было изучить все, такъ сказать, геологическое напластованіе русскихъ революціонныхъ слоевъ за ХІХ-е столѣтіе и, проходя по Монбланскому мосту, или по одной изъ бойкихъ улицъ, встрѣтить и старческую, но еще подвижную и изящную фигуру Поджіо, этого представителя вымиравшаго уже типа декабристовъ, и выразительную физіономію Герцена съ его огненными глазами, и могучій торсъ всегда небрежно одѣтаго Бакунина и, наконецъ, того или другого изъ "зеленыхъ" членовъ молодой эмиграціи;но если бы безпристрастный наблюдатель задумалъ изучить эти политическіе типы русской эмиграціи разныхъ десятилѣтій и отыскивать между ними преемственную связь, то пришелъ бы въ недоумѣніе отъ того хаоса мнѣній и противорѣчій, отъ того непримиримаго нравственнаго разлада, какіе раздѣляли этихъ представителей протеста. Если держаться обычной номенклатуры партій, Поджіо въ этомъ случайномъ конгломератѣ являлся представителемъ прогрессивнаго либерализма, умѣреннаго и отчасти удовлетвореннаго тѣмъ торжествомъ своихъ идеаловъ, къ осуществленію которыхъ близилось правительство Александра II. Герценъ былъ крайнимъ радикаломъ, воинствующимъ публицистомъ съ неотразимой силой огромнаго таланта, но въ это время уже терявшій реальную почву подъ ногами, вслѣдствіе 20-лѣтняго отсутствія изъ Россіи, и потому неясно разбиравшійся въ томъ гигантскомъ броженіи умовъ, какое внесло на родинѣ первое дѣсятилѣтіе новаго царствованія; въ одинаковомъ же положеніи находился и его ближайшій сотрудникъ, Огаревъ. А вокругъ сошедшаго со сцены Поджіо и уже сходившаго съ нея Герцена, бурлила и шумѣла молодая эмиграція, эта партія, считавшая себя представительницею новыхъ вѣяній, и которую въ то время только съ натяжкой можно было приравнять къ соціалистической; скорѣе -- то была группа нигилистовъ, потому что, состоя изъ незрѣлыхъ юношей и недоучившихоя студентовъ, она не имѣла опредѣленныхъ политическихъ взглядовъ, и вся программа ея сводилась на огульное отрицаніе всего прошлаго Россіи и заслугъ ея прежнихъ дѣятелей на пользу общества и народа, а въ настоящемъ -- на полное уничтоженіе всякаго государственнаго и общественнаго строя; впослѣдствіи группа эта, вступивъ въ интернаціоналъ -- соціалистическое общество, существовавшее въ Женевѣ, усвоила ученіе соціализма и стала ближе всего сходиться съ Бакунинымъ и его проповѣдью анархизма. Этой партіи Поджіо и Герценъ были совсѣмъ чужды, а она смотрѣла на нихъ съ высоты своихъ юныхъ увлеченій и безграничной вѣры въ непогрѣшимость обращавшихся тогда среди нея сокрушительныхъ теорій Писарева и Зайцева, съ тою однако разницею, что Поджіо былъ въ ея глазахъ человѣкомъ, уже совсѣмъ сданнымъ въ архивъ> а потому не заслуживалъ съ ея стороны никакого вниманія, и она вполнѣ игнорировала его присутствіе въ Женевѣ,-- тогда какъ Герценъ представлялся лицомъ еще дѣятельнымъ, продолжалъ издавать. "Колоколъ", хотя и не съ прежнимъ успѣхомъ, и съ мнѣніями его во всякомъ случаѣ имъ надо было считаться. Герценъ лично мнѣ жаловался горько на тяжелыя отношенія и частыя столкновенія, возникавшія между нимъ и этой молодежью. Въ началѣ онъ встрѣтилъ ее съ горячимъ участіемъ и интересомъ, какъ новый для него типъ нарождающагося поколѣнія послѣ крѣпостнической Россіи, и гостепріимно предложилъ ей сотрудничество въ своей газетѣ "Колоколъ", какъ организованномъ уже органѣ, и указывалъ при этомъ на это сотрудничество, какъ на денежный заработокъ, такъ какъ большая часть этой. молодежи нуждалась въ средствахъ къ жизни. Изъ предложенія этого ничего не вышло, ибо молодая эмиграція, сильная только въ своемъ отрицаніи всего существующаго, не была способна ни къ систематической работѣ вообще, ни къ литературному труду въ частности, а еще того менѣе -- къ выясненію политическихъ и общественныхъ задачъ времени; въ этихъ молодыхъ умахъ не сложилось пока ничего опредѣленнаго, а цадшли полный хаосъ и омутныя вожделѣнія лучшаго, какъ прямое слѣдствіе переходнаго времени. Не могла она также подчиняться Герцену, какъ главному руководителю изданія и цензору ихъ статей и мнѣній, потому что признала его человѣкомъ отсталымъ и потерявшимъ всякое вліяніе на формированіе рядовъ оппозиціи; дѣло дошло до того, что эмиграція потребовала, чтобы Герценъ отказался отъ газетной дѣятельности и передалъ изданіе "Колокола" совсѣмъ въ ихъ распоряженіе. Разладъ все увеличивался, и безпрестанныя непріятности и столкновенія привели къ тому, что Герцену опротивѣла Женева, и въ 1866 г. онъ переѣхалъ на житье во Флоренцію.

Отношенія между Герценомъ и Поджіо съ первой встрѣчи установились самыя теплыя и естественныя, основанныя на взаимномъ уваженіи. Герценъ встрѣтилъ Поджіо съ тѣмъ восторженнымъ почетомъ и увлеченіемъ, на какіе способна была его страстная натура. Съ своей стороны, Поджіо слишкомъ высоко цѣнилъ громадный публицистическій талантъ Герцена, чтобы не отозваться горячо на это сближеніе. Но знакомство ихъ совпало съ 1864--1866 годами, годами самыми смутными въ ту эпоху русскаго броженія, когда общество стояло уже на распутьи и не ударилось, казалось, еще рѣзко въ реакцію, а между тѣмъ оппозиція продолжала горячо травить всѣ преобразовательныя начинанія, и потому, вскорѣ послѣ искреннихъ изліяній первыхъ встрѣчъ Герцена и Поджіо, они перешли къ обсужденію современныхъ темъ, и тутъ не замедлила обнаружиться замѣтная рознь между ними. Только что пріѣхавшій изъ внутренней Россіи Поджіо убѣдился тамъ на мѣстѣ въ инертности нашего общества, въ его неподготовледности къ самостоятельности, а потому всѣ свои надежды на это освобожденіе онъ возлагалъ на добрую волю правительства, думая, что оно, въ послѣдовательномъ ходѣ собственныхъ реформъ, само неизбѣжно придетъ къ сознанію необходимости дальнѣйшихъ реформъ, если только ему никто не будетъ въ томъ мѣшать; а такими помѣхами Поджіо считалъ всѣ нароставшія противодѣйствія, какъ со стороны реакціонной партіи, такъ и со стороны радикальной печати, подпольной и заграничной, а стало быть, въ томъ числѣ, и "Колокола"; онъ находилъ также несвоевременнымъ возстаніе въ Польшѣ и непрерывныя броженія среди учащейся молодежи и т. п. Герценъ же, давно выѣхавъ изъ Россіи, не имѣлъ самъ яснаго представленія о состояніи умовъ, особенно внутри Россіи, а основывалъ его на тѣхъ сообщеніяхъ, какія ему дѣлали пріѣзжавшіе къ нему изъ Петербурга его единомышленники, хотя въ описываемые года число ихъ замѣтно порѣдѣло, и считалъ правительственную власть до того уже поколебленною общимъ недовольствомъ, что ее легко принудить пойти, какъ онъ думалъ, на капитуляцію. Притомъ, въ силу своихъ радикальныхъ убѣжденій, онъ крѣпко стоялъ на томъ что если и возможны дальнѣйшія дарованныя реформы, то ихъ никогда нельзя считать прочными; а потому настаивалъ на необходимости вести наступательное движеніе и раздувать недовольство въ обществѣ. Долго происходили на эту тему между Герценомъ и Поджіо горячіе споры, не нарушавшіе однако же между ними ни добрыхъ отношеній, ни частыхъ свиданій и бесѣдъ, какъ между истинно образованными людьми и патріотами, преслѣдующими одну и ту же цѣль, но расходящимся въ выборѣ дорогъ къ ней. Вскорѣ случился одинъ эпизодъ, нѣсколько остудившій эти отношенія: о немъ я разскажу позднѣе:

Мои личныя встрѣчи съ Поджіо возобновились съ осени 1865 г., когда я, слишкомъ медленно направляясь отъ тяжелаго сыпного тифа, выѣхалъ изъ Иркутска и, по всегдашнему своему роковому влеченію на западъ, не замедлилъ очутиться за границей и между прочимъ, въ Женевѣ. Зайдя навѣстить Герцена, я узналъ отъ него, что Поджіо живетъ въ Женевѣ, но что въ данное время у него серьезно больна жена, и по этой причинѣ онъ весь отдался уходу за больной и никуда не показывается самъ, да и Герценъ съ Огаревымъ, чтобы не стѣснять его, давно прекратили свои посѣщенія къ нему. Такъ какъ я на завтра же долженъ былъ съ однимъ знакомымъ выѣхать въ Италію черезъ Симплонъ, и мы уже запаслись билетами въ почтовой каретѣ то я не теряя времени, пошелъ розыскивать Поджіо по данному мнѣ Герценомъ адресу и нашелъ его въ скромномъ четырехъ-франковомъ пансіонѣ на краю города. Семью засталъ я въ угнетенномъ настроеніи: жена, Лариса Андреевна, страдала тяжелою болѣзнью и, блѣдная и истощенная, уже около двухъ недѣль не вставала съ постели; старикъ хлопоталъ около нея и былъ очень разстроенъ. Къ счастью, вскорѣ пріѣхалъ лечившій больную докторъ Стреленъ, почтенный и прекрасно знавшій свое дѣло врачъ; онъ передалъ мнѣ, что нашелъ у больной полипъ большой величины и на дняхъ собирается извлечь его съ полной увѣренностью въ успѣхѣ. Видя, что леченіе находится въ такихъ опытныхъ рукахъ, я успокоился самъ и постарался подбодрить своихъ старичковъ, что мнѣ отчасти удалось. Я просидѣлъ у нихъ цѣлый день вплоть до поздняго вечера, силясь удовлетворить разсказами ненасытное любопытство Поджіо, желавшаго отъ меня вывѣдать по возможности все о Сибири и покинутыхъ тамъ пріятеляхъ. На завтра въ шестомъ часу утра я уже укатилъ изъ Женевы, а на перепутьи, во Флоренціи, получилъ письмо, увѣдомлявшее, что операція у его жены была сдѣлана и сопровождалась самымъ благополучнымъ исходомъ.

Зиму этого года я устроился на житье въ Вѣнѣ, чтобы освѣжить свои медицинскія знанія, и цѣлые дни проводилъ въ больницѣ. Моя переписка съ Поджіо снова началась; лично о себѣ онъ въ ней сообщалъ мало, а потому я приведу только немногія выдержки, которыя могутъ содѣйствовать читателю въ уясненіи описываемой личности. Такъ, 8 ноября 1865 г. онъ между прочимъ пишетъ:

"Вы жалуетесь на скуку и одиночество -- но почему же вы предпочли Вѣну другимъ университетамъ, изобилующимъ соотчичами? Вы сами говорите, что въ Берлинѣ найдете скорѣе школьныхъ профессоровъ, болѣе вамъ нужныхъ -- и добрый путь вамъ! Тамъ же и профессоръ Бисмаркъ, преподающій начертаніе новой европейской географіи; слышали ли вы, какой фуроръ произвелъ онъ своимъ появленіемъ въ циркѣ? Вотъ поприще, достойное этого скакуна на колокольню. Вы жалуетесь на одиночество, а устроившійся у васъ славянскій кружокъ развѣ вамъ не съ руки вы по уму, ни по сердцу? Вѣрно изъ панславизма ничего не выходитъ, и изъ-за этого раздуваемаго огонька австрійскій дымокъ глаза ѣстъ? Какъ быть! народы взялись за умъ -- и племена (простите за сравненіе) отдаются, какъ непотребныя женщины, тому или тѣмъ, кто имъ предлагаетъ больше. Правительство, провозглашающее права личности и свободу, поборетъ всякое другое; такая вывѣска (если она выражена ясно и съ гарантіями) заманитъ къ себѣ многихъ и, чего добраго, скорѣе, чѣмъ наша елка. Вотъ у васъ Вѣна опустѣла, и вся жизнь ея переселилась съ Пратера въ Пештъ (по случаю коронованія имп. Франца-Іосифа венгерской короной). Благонамѣренный человѣкъ вашъ австрійскій императоръ, въ добавокъ и умный! Желаю ему успѣха и, какъ всегда, примиренія, а не усмиренія... А что дѣлается въ нашей Сибири? Меня и огорчило, и потѣшило извѣстіе объ открытіи въ ней искателей не золота, а сепаратизма; что за дичь! въ Сибири -- сепаратисты! Вы ее знаете, какъ и я, и знаете, есть ли тамъ что нибудь подобное на такія притязанія. Вѣроятно, наплывъ поляковъ способствовалъ размноженію идей самыхъ дикихъ, и вѣроятно нѣкоторые юноши подцѣпили безсознательно идею объ отдѣленіи Сибири, поговорили -- и только. Все это просто смѣшно, и я смѣюсь, при убѣжденіи, однако же, что дѣло кончится ничѣмъ и жертвъ не будетъ; не слѣдъ было поднимать этого вопроса и начинать безтактное преслѣдованіе".

Послѣднія строки письма касаются возникшаго тогда дѣла объ открытіи яко бы заговора объ отдѣленіи Сибири; но Поджіо ошибался въ своемъ благодушіи, воображая, что оно кончится пустяками. Это, въ сущности дѣйствительно смѣшное дѣло многимъ обошлось дорого -- цѣной нѣсколькихъ лѣтъ бѣдствій и лишеній; такіе извѣстные дѣятели, какъ Ядринцевъ и Потанинъ, поплатились за него подслѣдственнымъ заключеніемъ и высылкой въ архангельскую губернію, но они, какъ даровитые юноши, съумѣли потомъ выдвинуться впередъ -- а сколько болѣе ординарныхъ юношей изъ ихъ товарищей навсегда погибли для полезной дѣятельности!

Въ концѣ 1866 года скончался Серг. Григ. Волконскій, старый другъ и товарищъ по ссылкѣ Поджіо, и вотъ въ какихъ выраженіяхъ передаетъ онъ мнѣ это извѣстіе въ письмѣ отъ 24-го января 1866 года, изъ Женевы:

"Вотъ и я доплелся за вами, живыми, до 1866 г., любезный другъ H. А.; плетусь и переживаю при этомъ многое и многіхъ. Пережилъ и добраго старика моего Сергѣя Григорьевича! Не знаю, дошла ли до васъ вѣсть о почти внезапной его кончинѣ? Наканунѣ онъ много, по обыкновенію. писалъ, въ день смерти отдавалъ приказанія, заказалъ себѣ обѣдъ, послѣ чего захотѣлъ уснуть -- и уснулъ навѣки! Вода была въ ногахъ, и въ рукахъ, и, надо полагать, появилась и въ сердцѣ. Я началъ письмо съ этой горькой вѣсти, находясь подъ гнетомъ тяжкаго для меня впечатлѣнія; такъ пусто сдѣлалось въ моемъ уголкѣ безъ его нескончаемыхъ писемъ. Умеръ онъ въ Воронкахъ (черниговской губерніи), и такъ недальновиденъ былъ старый докторъ Фишеръ, что, не предвидя кончины, не предупредилъ сына, и тотъ пріѣхалъ поклониться только могилѣ. Миръ его праху! -- и не тревожить бы его Долгорукому, который взялся за его біографію, и неумѣстно, и несвоевременно -- сколько въ томъ дерзости! -- заявилъ себя хранителемъ тѣхъ тайнъ, которыя будто бы покойный довѣрилъ ему для оглашенія лишь послѣ его смерти. И въ какомъ ложномъ свѣтѣ выставилъ онъ покойника! И что подумаетъ Киселевъ (графъ и посланникъ при французскомъ дворѣ), при его бывшихъ сношеніяхъ съ Сергѣемъ Григорьевичемъ? И это же ложь, все -- ложь; но сочинителю, вѣроятно, хотѣлось свести свои личные счеты съ Киселевымъ, и онъ воспользовался удобнымъ для себя случаемъ -- и подъ прикрытіемъ мертваго. Какъ эти люди понимаютъ благородство чувствъ живыхъ и умершихъ! Неужели Сергѣй Григорьевичъ выжидалъ своей смерти, чтобы высказаться, и неужели ему былъ нуженъ для этой цѣли побочный, пристрастный голосъ? Правду-матку онъ съумѣлъ бы высказать и самъ"...