-- Однако же, вѣдь у васъ умираютъ отъ чего нибудь?.

-- У насъ не умираютъ,-- отвѣчалъ съ достоинствомъ педагогъ -- смерть здѣсь является случайностью, болѣе или менѣе рѣдкою (Ici il n'у а pas des décès, la mort n'est qu'un accident plus ou moins rare).

Въ описываемые годы въ Морженѣ наверху горы стоялъ четырехъ-этажный деревянный отель на 100--120 кроватей, содержимый съ безукоризненной опрятностью, съ свѣжимъ и вкуснымъ столомъ; правда, комнатки были и тѣсны, и скудно меблированы, но кому же пришло бы въ голову, забравшись въ такую высь, сидѣть въ своей комнатѣ? Сезонъ въ Морженѣ продолжался очень недолго, всего едва два мѣсяца -- іюль и августъ, но зато въ это короткое время отель бывалъ биткомъ набитъ, и я могъ направляться въ него только тогда, когда Поджіо давалъ мнѣ знать, что очистилась комната. Общество состояло больше, чѣмъ на половину, изъ швейцарцевъ и ихъ семей, а остальное дополняли иностранцы всякихъ національностей, случайно узнавшіе о прелестяхъ этой, вовсе не рекламируемой и мало извѣстной мѣстности, Поджіо не могъ налюбоваться своимъ открытіемъ Моржена; здѣсь все ему напоминало далекую и памятную Сибирь: и бодрящая прохлада воздуха, особенно послѣ солнечнаго заката, когда послѣ знойнаго польскаго дня нельзя было выйти, не накинувъ на себя плэда, и рощи старыхъ сосновыхъ лѣсовъ, сквозь чащу которыхъ приходилось пробираться съ трудомъ и ступая ногой по густо разросшемуся мху, какъ по ковру, я журчанье горныхъ потоковъ, и т. д.; онъ мѣстную рѣчку даже иначе не называлъ, какъ Элихта, памятная для него по его золотопромышленнымъ неудачамъ, и, показавъ мнѣ всѣ красоты Моржена, восторженно говорилъ: "Чистѣйшая Сибирь, не правда ли? вѣдь это тѣ же Байкальскія горы! Замѣтьте, и горныя породы тѣже, и кварцу много; недостаетъ только черемухи, ея я нигдѣ здѣсь не нашелъ; а будь она, да будь Владимиръ (мой меньшой братъ, увлекавшійся сильно золотопромышленностью), и мы бы съ нимъ не утерпѣли, чтобы не ударить съ десятокъ шурфовъ. Но сибиряки говорятъ, что великій сѣятель сѣялъ золото только тамъ, гдѣ посадилъ черемуху, а опыту сибиряковъ мы съ Владимиромъ больше вѣримъ, чѣмъ наблюденіямъ ученыхъ инженеровъ. Видя себя среди этихъ родныхъ картинъ, я воскресаю тѣломъ, дѣлаю прогулки по нѣсколько верстъ, пытаюсь даже лазить по горамъ. Со стороны глядя, можно подумать, что старикъ-молъ сошелъ съ ума -- можетъ, оно и есть отчасти, но тогда я скажу: какъ пріятно сходить съ ума и въ то же время пріобрѣтать здоровье!".

Поджіо успѣлъ развести себѣ порядочное знакомство между альпійскими пастухами, сыроварами и разными горными обитателями и, гуляя, безпрестанно останавливался погуторить съ тѣмъ или другимъ изъ знакомыхъ, или находилъ въ ихъ хижины. Тоже и въ отелѣ: онъ зналъ почти всѣхъ, а со многими и близко сдружался, ибо его сообщительная натура невольно привлекала къ нему. Къ моему пріѣзду онъ всегда припасалъ мнѣ на осмотръ нѣсколько больныхъ, такъ что выработалъ даже особое выраженіе для этого и говорилъ женѣ: "надо обложить доктора больными, чтобы онъ не заскучалъ и не уѣхалъ отъ насъ раньше срока" -- хотя, говоря такъ, онъ заботился вовсе не обо мнѣ и моемъ развлеченіи, а просто, въ силу своего мягкосердія, не могъ устоять противъ попытки помочь чѣмъ нибудь страждущему люду. До чего были разнообразны его знакомства и разнонаціональны больные, какими онъ меня "обкладывалъ", могу привести въ примѣръ, какъ въ одинъ пріѣздъ я долженъ былъ взять на свое медицинское попеченіе нѣмку, племянницу знаменитаго въ свое время прусскаго фельдмаршала Врангеля, англичанку -- мистриссъ Чэмберленъ, жену меньшого брата извѣстнаго вожака англійскихъ уніонистовъ, и итальянку, гремѣвшю" тоже въ свое время танцовщицу, Карлоту Гризи, а теперь почтенную даму, съ ея прелестной 17-лѣтней дочерью Эрнестиной. Чтобы сдружить эту послѣднюю съ своей дочерью для совмѣстныхъ прогулокъ и развлеченій, Поджіо и его жена особенно сблизились съ Гризи и не безъ интереса слушать длинные разсказы состарѣвшейся пери о ея сценическихъ успѣхахъ, объ эпохѣ Людовика-Филиппа и начала второй имперіи, о литературно-художественныхъ кругахъ того времени, которые близко и хорошо Гризи знала потому что ея родвая сестра, знаменитая пѣвица жида много лѣтъ и открыто въ гражданскомъ бракѣ съ даровитымъ писателемъ Теофилемъ Готье, и ихъ салонъ привлекалъ къ себѣ все, что было замѣчательнаго и выдающагося въ тогдашней общественной и артистической жизни Парижа. Карлота же Гризи представлялась теперь благообразной и весьма скромной старушкой, у которой единственнымъ утѣшеніемъ подъ старость были ея хорошенькая дочка и неисчерпаемые разсказы о ея блестящемъ прошломъ.

Несмотря на шумную отельную жизнь и трудность уединиться отъ знакомствъ. Поджіо находилъ время по нѣсколько часовъ на дню отдавать чтенію газетъ. Политика сдѣлалась въ старости его преобладающею страстью, и онъ не успокоивался, пока не прочитывалъ всѣхъ газетъ, бывшихъ у него подъ руками, и какихъ бы оттѣнковъ онѣ ни были. Лично онъ держался въ европейской политикѣ самыхъ широкихъ либеральныхъ взглядовъ, считалъ Наполеона III и Бисмарка чуть не личными своими врагами и благоговѣлъ передъ Кавуромъ, Жюль Фавромъ, венгерскимъ патріотомъ Францемъ Деакомъ и другими передовыми дѣятелями того времени, не говоря уже о Гарибальди, къ которому онъ питалъ юношеское обожаніе. Около этого же времени онъ довольно близко познакомился съ Кастелляромъ, проживавшимъ тогда изгнанникомъ въ Женевѣ, и они вдвоемъ -- этотъ знаменитый представитель испанскаго радикализма и этотъ бывшій сибирскій каторжный -- нерѣдко подолгу засиживались вмѣстѣ, обсуждая будущее Европы, хотя во многомъ и противорѣчили другъ другу. Вскорѣ Кастелляръ вернулся съ тріумфомъ на свою родину и принялъ весьма видное и дѣятельное участіе въ ея управленіи, но когда въ августѣ 1869 г. онъ вздумалъ посѣтить Женеву, на этотъ разъ не эмигрантомъ, а въ качествѣ отдыхающаго на вакаціи парламентскаго дѣятеля, Поджіо нарочно вернулся раньше съ горы, чтобы повидаться съ нимъ. Къ сожалѣнію, у меня нѣтъ подробностей ни о ихъ прежнихъ бесѣдахъ, ни объ этой послѣдней встрѣчѣ, и только въ одномъ изъ писемъ Поджіо ко мнѣ, въ 1869 г., я нахожу слѣдующѣе коротенькое сообщеніе; "Изъ Nyon (городокъ на Женевскомъ озерѣ) мы должны были отправиться въ Женеву, куда насъ вызвала депеша хозяйки пансіона m-me Piccaud, извѣщавшая о скоромъ отъѣздѣ Кастелляра. Нечего было дѣлать, сложили свои шпаргаліи, поплыли и застали Кастелляра еще тамъ. Это свиданіе послужило мнѣ новымъ подтвержденіемъ, что не исчезаютъ люди, которые неизмѣнно идутъ къ цѣли, несмотря на Монбланы, встрѣчаемые ими на своемъ пути. Это, и при теперешнемъ его значеніи, все тотъ же неуклонный человѣкъ, какъ и два года назадъ въ изгнаніи. Какое онъ навѣваетъ спокойствіе! Счастливецъ"!

Вотъ это-то увлеченіе текущими политическими вопросами до того овладѣло всѣми помыслами Поджіо, что сдѣлалось его конькомъ и любимой темой для безконечныхъ разсужденій. Оно и понятно: для его старѣющагося мозга политика давала самую легкую, удобоваримую пищу, а другихъ занятій у него подъ руками не было, ибо воспитаніе дочери съ годами настолько ушло впередъ, что она блестяще заканчивала свой курсъ въ высшей школѣ для дѣвицъ, не нуждаясь болѣе въ помощи отца, которому оставалось только гордиться -- какъ ея разносторонними познаніями, такъ и особенно ея успѣхами въ музыкѣ.

VI.

Проживъ съ Поджіо недѣли двѣ, я обыкновенно разставался съ нимъ до слѣдующаго года. Такъ подошелъ 1870 г., памятный годъ франко-прусской войны, разгрома французской имперіи и созданія взамѣнъ ея нѣмецкой имперіи въ Европѣ. Поджіо любилъ Францію, но ненавидѣлъ Наполеона, потому что ясно сознавалъ, какое пагубное вліяніе производилъ на всѣ слои населенія развращающій режимъ его царствованія; его особенно удивляло крайнее самомнѣніе французовъ, ихъ исключительность и поразительное невѣжество относительно всего, что происходило за предѣлами ихъ страны -- тѣ недостатки, которые привели къ тому, что они совсѣмъ просмотрѣли, какъ за послѣднія 50 лѣтъ, выросло подлѣ нихъ могущество Германіи, какъ ушли самостоятельно и быстро впередъ ея образованіе, экономическое развитіе и богатство и ея военная организація. Я находился въ Женевѣ для своихъ купаній, когда послѣдовало легкомысленное объявленіе Наполеономъ этой войны, и военныя событія послѣдовали съ такой неожиданной быстротой, что мнѣ пришлось волей-неволей провести весь августъ, не двигаясь съ мѣста, потому что вторженіе нѣмцевъ въ предѣлы Франціи заставило меня отказаться отъ поѣздки въ Парижъ, куда я въ этомъ году предполагалъ съѣздить {Приведу выдержку изъ письма Поджіо ко мнѣ съ морженскихъ высотъ, чтобы показать, какъ онъ принялъ объявленіе войны: "Нѣтъ" другъ мой, все еще не кончено, и я думаю, что державы, если онѣ есть, не допустятъ такого потрясенія: если же онѣ не скажутся, то очевидно, для того только, чтобы оба пѣтуха другъ друга заклевали. Предоставить ихъ другъ другу -- разсчетъ чисто макіавеллистическій и въ тоже время самый безчеловѣчный. Но зачѣмъ вы его, готтентота, мошенника, разбойника браните одного? Не вся ли эта гнусная стая и лаетъ и ищетъ добычи? Давно ли эта несчастная страна кляла его, негодяя, а теперь кричитъ "виватъ!". Вотъ куда привели эти несбыточныя теоріи, только усиливавшія власть! Пусть гибнутъ всѣ эти сподвижники деспота, я къ нимъ сдѣлался безжалостенъ, но почему должны гибнуть всѣ добытыя истины? Гдѣ же этотъ миръ, эти добытыя права, которыми гордились народы? гдѣ же эта солидарность ихъ,-- и не опять ли произволъ восторжествуетъ надъ ними, и тогда снова возобновятся и ненависти, и раздѣленія между ними! Вотъ что ужасно и грустно, до какой степени насъ попятили назадъ! Не надо отчаяваться, но сколько нужно будетъ истратить времени и усилій, чтобы вернуться потомъ на утраченную теперь точку! Спасибо, что вы, другъ мой, такъ здраво и глубоко оцѣнили все это, тогда какъ всѣ ожидаютъ и даже жаждутъ кровавой войны, какъ занимательнаго зрѣлища,-- словно она не задѣваетъ правъ каждаго человѣка. Отвратительно и только...}. Поджіо этотъ годъ спустился съ горъ раньше, и я переѣхалъ въ его пансіонъ, къ m-me Piccaud, и весь августъ прожилъ съ нимъ вмѣстѣ. Женева, какъ ближайшая сосѣдка Франціи, тѣсно связанная съ нею племенными симпатіями и старинными торговыми сношеніями, была въ сильной степени заинтересована исходомъ начавшейся борьбы; къ тому же она быстро наполнилась французскими семьями, бѣжавшими не только изъ пограничныхъ департаментовъ, но и изъ Парижа, вслѣдствіе паники передъ наступавшими германскими полчищами; всѣ отели и пансіоны быстро переполнились, и на улицахъ безпрестанно приходилось встрѣчать все прибывающихъ бѣглецовъ, съ дѣтьми и багажами, въ поискахъ, гдѣ бы найти пристанище для своихъ семей. Весь городъ принялъ необычайную ему физіономію лихорадочной оживленности и суетливой тревоги; вездѣ, въ кофейныхъ и на тротуарахъ, собирались группы и велись горячіе толки и споры по поводу войны; выходившія много разъ на дню печатныя депеши брались у разносчиковъ чуть не съ бою, и извѣстія передавались тутъ же, по прочтеніи, знакомымъ и незнакомымъ лицамъ. Вся эта тревога станетъ особенно понятной, если вспомнить, съ какой головокружительной быстротой шли событія. Не прошло недѣли послѣ вторженія нѣмцевъ на французскую территорію, какъ 6-го августа послѣдовало кровопролитное сраженіе при Вертѣ, послѣ котораго всѣ, вѣрившіе до того въ непобѣдимость французскихъ войскъ, впервые могли оцѣнить силы противника и поняли, что превосходства военачальниковъ, выработанность плана кампаніи, стойкость и дисциплина войскъ, словомъ, главные факторы успѣха были въ рукахъ у нѣмцевъ. Не успѣла еще публика опомниться отъ сраженія при Вертѣ, какъ вскорѣ послѣдовалъ еще болѣе кровопролитный и еще болѣе рѣшительный бой при Гравелотѣ, обложеніе Страсбурга и Меца, а къ концу августа дезорганизованныя и растерявшіяся французскія войска, утратя вѣру въ своихъ вождей и въ свои силы, стягивались къ Седанской долинѣ, гдѣ ихъ ждалъ послѣдній разгромъ.

Общее волненіе сообщалось и нашему пансіону, а въ немъ больше всего отражалось на Поджіо. Онъ по своей миролюбивой натурѣ не терпѣлъ войны вообще и не выносилъ разговоровъ о крови, а тутъ чуть не ежедневно приходили извѣстія о самыхъ безпощадныхъ кровопролитіяхъ. въ которыхъ тысячи молодыхъ французскихъ и нѣмецкихъ жизней приносились въ жертву честолюбиваго спора о преобладаніи двухъ расъ. Вначалѣ онъ все старался успокоить себя, что война обойдется безъ особенныхъ потрясеній для Франціи, что нѣмцы, столкнувъ съ императорскаго престола Наполеона, попадутъ руку французамъ и уйдутъ во свояси, удовлетворившись доказательствомъ своего военнаго превосходства; но его надежды быстро стали блѣднѣть, но мѣрѣ того, какъ быстро росъ успѣхъ нѣмцевъ, и вмѣстѣ съ нимъ росло и ихъ опьянѣніе побѣдами. Въ женевскомъ казино открылъ свои засѣданія дамскій комитетъ общества Краснаго Креста, и Поджіо уговорилъ жену и дочь ходить туда днемъ для работы по приготовленію перевязочныхъ средствъ, корпіи и т. п., а самъ или погружался въ газеты и изучалъ карту военныхъ дѣйствій, или бесѣдовалъ со мной и старался разобраться во всевозможныхъ случайностяхъ, ожидающихъ борющихся. Но стоило раздаться невдалекѣ голосу разносчика,появлявшагося чуть не ежечасно въ это время съ крикомъ: "новыя депеши!" -- какъ онъ смолкалъ и съ такой тревогой взглядывалъ на меня, что я тотчасъ же вскакивалъ и бѣжалъ за разносчикомъ, чтобы перехватить эти послѣднія извѣстія, которыя или всегда сообщали о новыхъ пораженіяхъ французовъ и побѣдоносномъ углубленіи врага внутрь Франціи, или же, если шли съ французской стороны, умалчивали о пораженіяхъ и представляли положеніе вещей въ превратномъ видѣ. Особенно негодовалъ Поджіо на это бахвальство парижской прессы, на ея плоскія насмѣшки надъ нѣмцами и на возмутительное искаженіе событій, какое она давала своему народу, почти умалчивая о крупныхъ пораженіяхъ своихъ войскъ и возводя ничтожныя аванпостныя удачи ихъ чуть не въ полный разгромъ нѣмецкихъ армій, между тѣмъ какъ послѣднія настоятельно двигались все впередъ, усиливая, тѣмъ еще большую панику и деморализацію въ странѣ. "Да что же это такое? неужто они всѣ тамъ поголовно сошли съ ума? -- вскрикивалъ онъ, прочитывая такія фанфаронады -- неужто Наполеонъ и его управленіе успѣли до того извратить журналистику, что въ ея рядахъ не находится 2--3 честныхъ человѣкъ, которые бы въ такой критическій моментъ поняли, что надо серьезно и открыто смотрѣть въ глаза опасности, а не скрывать ее, и что теперь не время для гаерскихъ шуточекъ и площадныхъ глумленій надъ врагомъ? Нѣтъ, знаете, никогда мнѣ и въ голову не приходило дожить до такого паденія великой Франція". И несомнѣнно, что это разочарованіе въ нравственныхъ и циническихъ качествахъ французовъ еще больше угнетало рыцарскую душу Поджіо, чѣмъ рядъ ея военныхъ пораженій, Та-же самая причина заставляла его крайне непріязненно смотрѣть на молодыхъ французовъ, наводнившихъ Женеву, очевидно, съ цѣлью избавиться отъ военной службы и на безопасной почвѣ присутствовать зрителями разгрома своей родины; двое такихъ юношей съ матерью устроились и въ нашемъ пансіонѣ, и Поджіо, при всей своей благовоспитанности и деликатности, до того не могъ скрывать своего презрѣнія къ нимъ, что всѣ мы боялись, какъ бы не вышло столкновенія во время табльдотовъ

Мнѣ не пришлось дожить въ Женевѣ до самаго драматическаго эпизода этой войны -- до Седана. Перваго сентября я уѣхалъ, а на слѣдующій день въ Мюнхенѣ узнали о плѣненіи императорской арміи, съ ея коронованнымъ вождемъ во главѣ -- и, подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ разлуки, мысли мои безпрестанно возвращались къ Поджіо. Я представлялъ себѣ, какое сильное волненіе долженъ онъ былъ переживать въ этотъ день, съ одной стороны -- отъ радостнаго чувства о невозвратномъ и такомъ позорномъ крушеніи Наполеона и его режима, а съ другой -- отъ жгучихъ я безплодныхъ попытокъ проникнуть въ тайны развертывающейся фазы дальнѣйшей войны. Переживаемый моментъ въ исторіи былъ одинъ изъ самыхъ любопытныхъ и загадочныхъ: передовая нація, такъ долго царившая надъ Европой и своей блестящей военной силой, и славой, и образованіемъ, и высшей умственной культурой, какъ-то внезапно и быстро пала подъ ударами съ виду, казалось, немудренаго врага, и на авансцену исторіи выступала побѣдившая ее новая сила, болѣе жесткая, менѣе симпатичная, вслѣдствіе своего безстрастія, сухости и безпощадной жестокости, но несомнѣнно успѣвшая развить въ себѣ, въ эпоху своей политической приниженности, и больше выдержки и терпѣнія, и даже больше здраваго смысла, чѣмъ было въ его противникѣ. Въ такой моментъ историческаго катаклизма невозможно, стоя на самой нейтральной почвѣ безпристрастія, дѣлать соображенія и заключенія, и самая геніальная голова не можетъ не спутаться въ предположеніяхъ не только сколько нибудь отдаленнаго, но даже ближайшаго будущаго. Надо ждать и дать время успокоиться расходившимся стихіямъ; но старику Поджіо ждать было некогда, и я воображалъ себѣ, какъ онъ мучительно ломаетъ свою голову, стараясь разрѣшить кардинальный для себя вопросъ: къ какимъ послѣдствіямъ для общечеловѣческаго прогресса приведетъ замѣна Франціи Германіею во главѣ Европы?-- произойдетъ ли задержка въ человѣческомъ развитіи, и надолго ли? -- или же оно будетъ идти впередъ, но только болѣе послѣдовательно и устойчиво, а не такими безумными скачками отъ жирондистовъ къ Наполеону I, отъ Луи Блана къ Луи Наполеону, какъ это было въ эпоху гегемоніи Франціи? Черезъ два или три дня я попалъ въ Берлинъ и, какъ вполнѣ понятно, нашелъ эту, тогда еще королевскую, столицу въ состояніи полнаго угара отъ блестящихъ и быстрыхъ успѣховъ германскихъ войскъ. Несмотря на страшную убыль въ населеніи, за отходомъ войскъ и ландвера, несмотря на массу женщинъ и дѣтей въ траурѣ по убитымъ, главныя улицы были переполнены радостными лицами и ликующимъ народомъ; постоянно приходилось натыкаться на патріотическія демонстраціи передъ королевскими дворцами и передъ памятникомъ Фридриха Великаго. Въ потвержденіе того, какъ это чувство безграничнаго торжества охватило всѣхъ отъ мала до велика, начиная съ послѣдняго лавочника и рабочаго и кончая первоклассными людьми науки, не могу воздержаться, чтобы не привести слѣдующій примѣръ изъ моего тогдашняго посѣщенія Берлина. Мы съѣхались здѣсь, по обыкновенію, съ проф. С. П. Боткинымъ и согласились сократить по возможности срокъ нашего обычнаго берлинскаго пребыванія передъ выѣздомъ въ Россію, до того намъ было жутко, какъ-то не по себѣ, при этомъ взрывѣ энтузіазма чуждаго намъ народа отъ кровопролитныхъ побѣдъ, на этомъ національномъ торжествѣ, вызванномъ страшными погромами столь симпатичной нашему сердцу Франціи. Но узнавъ, что проф. Вирховъ находится въ Берлинѣ, мы не хотѣли уѣхать, не сдѣлавъ ему визита, какъ это привыкли дѣлать въ каждый вашъ проѣздъ черезъ Берлинъ; а такъ какъ онъ въ это время завѣдывалъ бараками, устроенными по случаю войны въ предмѣстьѣ Моабитъ, то мы въ первое же утро отправились туда и застали Вирхова за обходомъ больныхъ. Онъ принялъ насъ съ тѣмъ обычнымъ милымъ радушіемъ, съ какимъ всегда встрѣчалъ, особенно Боткина, сталъ тотчасъ же угощать интересными больными и дѣлиться свѣжими своими научными наблюденіями и предположеніями; затѣмъ показалъ намъ устройство бараковъ, этого, тогда только зарождавшагося типа больницъ, и разныя введенныя имъ новыя приспособленія въ вентиляціи, топкѣ и т. п. Когда, послѣ двухчасового обхода, мы перешли въ кабинетъ Вирхова, то разговоръ нашъ съ медицинскихъ вопросовъ обратился на жгучую дѣйствительность -- на войну, на неостывшее еще Седанское поле и пр. Не трудно было впередъ угадать, что Вирховъ будетъ гордиться чудодѣйственными успѣхами германскихъ армій, талантливой и обдуманной разработкой всѣхъ деталей похода, храбростью офицеровъ и стойкостью солдатъ; странно было бы, напротивъ, если бы этого не было; но чего мы никакъ оба не ожидали -- это того, что этотъ не только геніальный ученый, но и выдающійся проповѣдникъ гуманныхъ идей въ міровой политикѣ, обрушится съ свирѣпой безпощадной ненавистью на несчастный французскій народъ. Когда одинъ изъ насъ попробовалъ-было заикнуться о томъ, какъ было бы желательно, въ интересахъ человѣколюбія, чтобы теперь, съ паденіемъ Наполеона, война прекратилась и снова возстановился общій миръ въ Европѣ, всегда вдумчивое и спокойное лицо Вирхова вдругъ преобразилось и приняло жесткое, несвойственное ему выраженіе, и онъ живо возразилъ: "Нѣтъ, нѣтъ, какъ это можно! Нельзя останавливаться на полъ-дорогѣ; надо хорошенько проучить французовъ, надо въ конецъ обезсилить эту подлую націю, сломать ее и предписать ей такой унизительный мирѣ, чтобы она никогда, никогда больше не могла поднять своей головы и претендовать на значеніе въ Европѣ. Это наши военачальники должны сдѣлать въ интересахъ не одной Германіи, но и всей Европы, чтобы освободить ее навсегда отъ вліянія этого позорнаго, до корня ногтей деморализованнаго племени. Намъ же Франція должна еще дорого заплатитъ за Іену и всѣ наши прежнія униженія" и т. д., и т. д. Вирховъ много и горячо, не допуская никакихъ возраженій, продолжалъ говорить въ этомъ тонѣ, такъ что мы при первой возможности сочли за лучшее проститься и вышли озадаченные; особенно пораженъ былъ Боткинъ, ибо онъ былъ гораздо дружнѣе съ Вирховымъ, чѣмъ я, мало приходившій съ нимъ въ соприкосновеніе; онъ никогда не видалъ его въ такомъ воинственномъ настроеніи. "Ну -- сказалъ онъ, выйдя на воздухъ -- ужъ если Вдрховъ до того ощалѣлъ отъ побѣдъ, что потерялъ самообладаніе, не выноситъ возраженій и требуетъ дальнѣйшаго пролитія крови, значитъ, о другихъ нѣмцахъ и говорить нечего. Дѣло дрянь, и не сдобровать бѣднымъ французамъ".