Зима 1870--71 г. поглотила общее вниманіе кровавой борьбой, продолжавшейся во Франціи, осадой Парижа, вспышкой коммуны и т. д. Я, среди своихъ занятій, едва успѣвалъ обмѣниваться рѣдкими письмами съ Поджіо и видѣлъ изъ этой переписки, что если онъ и прежде не ждалъ ничего путнаго отъ "той войны, то теперь окончательно разочаровался въ ея послѣдствіяхъ для Европы.-- "Помните ли,-- писалъ онъ еще въ началѣ зимы -- какъ вы, а за вами и я, бѣгали за газетчиками, нагоняли, упускали и опять хватали крикуновъ des grosses nouvelles? давно ли это было, а теперь я гоню ихъ и въ шею, и въ бока. Тогда наши пруссаки поражали оружіемъ негоднаго предателя.. а теперь, чуждые и всему человѣчеству, и мнѣ -- пруссаки грабятъ, жгутъ, разстрѣливаютъ народъ, ибо армій нѣтъ! Такъ вотъ чѣмъ разрѣшилась пресловутая германская культура, и эти временщики случайности думаютъ владычествовать надъ міромъ и основать какую-то чудовищную имперію! Впрочемъ, дѣло не въ томъ: быть или не быть этой феодальной фуріи, а въ-томъ, что, несмотря на эфемерное ея существованіе, она успѣетъ надѣлать еще много пакостей, чего добраго, и Россіи -- своей наивной сосѣдкѣ. Если нейтралы, эти евнухи, неспособные къ зарожденію чего нибудь жизненнаго, не воспрянутъ отъ сна и не положатъ конца этимъ неистовствамъ, то бросайте свои внутреннія болѣзни и принимайтесь, за хирургію. Таковъ наступитъ духъ времени, и никакіе властители вамъ не помогутъ. Видите, какъ паника заразительна; невольно за всѣми вашими журналистами и я кричу: "караулъ!" тогда какъ столько успокоительныхъ знаменій вокругъ! Посмотрите на эти георгіевскіе кресты, развѣшанные на нѣмецкихъ выяхъ, на этихъ двухъ фельдмаршаловъ (наслѣдникъ нѣмецкаго престола и принцъ ФридрихъКарлъ), пріобрѣтенныхъ русскою арміею. Нѣтъ, что ни говорите, а нѣмцы все-таки свои. -- "Какъ-съ? что-съ? повторите!" -- восклицаетъ дикій (такъ прозвалъ Поджіо одного тамбовскаго помѣщика, жившаго въ томъ же пансіонѣ) дикимъ голосомъ. "Нѣтъ, батюшка, съ вами не сговоришь; вы -- катковисты, вы трусите!" -- возражалъ я.-- "Я-то? да дайте мнѣ кабардинскій полкъ и пустите меня на любой прусскій полкъ одинъ-на-одинъ,-- и я вамъ докажу!" -- "Вѣрю, вѣрю, успокойтесь и присядьте",-- покончилъ я. Не согласись я съ этими кабардинцами, вотъ и готовъ раздоръ вродѣ тѣхъ, какіе и у васъ въ ходу по случаю этого сквернаго, по правдѣ сказать, "нѣмецкаго вопроса".-- Видя, какой оборотъ принимаютъ событія, звѣриную жестокость нѣмцевъ съ одной стороны, провозглашеніе коммуны съ другой -- Поджіо понялъ, что въ Европѣ наступаетъ новая антипатичная ему эра, эра крови и желѣза, съ наглою откровенностью провозглашающая своимъ девизомъ. "сила господствуетъ надъ правомъ", и разсчитывать пережить ее было бы легкомысленно для Поджіо; махнувъ рукой, онъ сталъ съ большимъ равнодушіемъ относиться ко всему происходящему.

VII.

Въ 1871 году, весной, я женился и черезъ нѣсколько дней послѣ свадьбы былъ уже въ Швейцаріи, чтобы познакомить жену мою съ Поджіо и его маленькой семьей, какъ съ людьми мнѣ самыми дорогими и близкими. Старикъ былъ въ восторгѣ отъ счастливой перемѣны въ моей судьбѣ и принялъ мою жену, какъ родную дочь. Но мой глазъ врача не могъ не примѣтить большую перемѣну, которая произошла въ немъ за то короткое время, что мы не видались; дряхлость въ формѣ разныхъ недуговъ видимо его одолѣвала; онъ все болѣе и болѣе начиналъ чувствовать и въ разговорѣ часто сталъ возвращаться къ близости своей смерти. Сама по себѣ смерть его не пугала, но онъ не могъ отдѣлаться отъ щемящей заботы при мысли, что будетъ съ его женой и дочерью при тѣхъ ничтожныхъ средствахъ, какими онѣ будутъ располагать послѣ его смерти. Дочь его кончила курсъ въ высшей женевской школѣ, и такъ какъ у нея была большая страсть къ музыкѣ и недюжинный музыкальный талантъ то отецъ дѣлалъ все возможное, чтобы развить его. Она брала уроки у лучшихъ женевскихъ піанистовъ, но Поджіо и этимъ не удовлетворился; узнавъ, что въ это время проживаетъ во Флоренціи знаменитый піанистъ Гансъ фонъ-Бюловъ, не отказывающійся давать уроки хорошо подготовленнымъ учетницамъ, онъ вступилъ съ нимъ въ переговоры. Бюловъ согласился допустить молодую Поджіо въ число избранныхъ ученицъ, но предупреждалъ, что она должна поторопиться своимъ пріѣздомъ, такъ какъ весной 1872 г. онъ намѣревается покинуть Флоренцію и отправиться въ многолѣтнее путешествіе въ Америку. Такимъ образомъ, мѣшкать было нельзя, и когда мы пріѣхали въ Швейцарію, у Поджіо уже готовъ былъ планъ того же осенью переселиться во Флоренцію. Мы прожили съ нимъ около двухъ недѣль въ Морженѣ, и нельзя было равнодушно видѣть, съ какой трогательной грустью прощался старикъ какъ съ этимъ своимъ любимымъ мѣстомъ, такъ и вообще съ Швейцаріей, столь пришедшейся ему но душѣ всѣмъ складомъ ея жизни. Въ началѣ августа мы съ нимъ разстались, и въ концѣ сентября онъ былъ во Флоренціи.

Музыкальное переселеніе это вышло однако не совсѣмъ удачно. Причудливый и нервный Бюловъ не былъ образцовымъ учителемъ; онъ часто уѣзжалъ изъ Флоренціи въ экскурсіи по Италіи, часто манкировалъ уроками и кончилъ тѣмъ, что въ январѣ и совсѣмъ покинулъ Италію для своего далекаго путешествія. Но Поджіо уже устроился на новомъ мѣстѣ, и возвращаться обратно въ Швейцарію ему не позволяли ни денежныя средства, ни здоровье да и тихая жизнь во Флоренціи съ ея неисчерпаемыми богатствами искуства приковала его къ себѣ артистическими ея интересами, и не столько для себя, сколько въ видахъ болѣе разносторонняго образованія дочери. Скоро и знакомыхъ развелось у него не меньше, чѣмъ въ Женевѣ; не говоря уже о двухъ или трехъ русскихъ семьяхъ, перекочевавшихъ вслѣдъ за Поджіо изъ Женевы единственно для того, чтобы не разлучаться съ обаятельнымъ старцемъ, онъ перезнакомился почти со всѣми многочисленными русскими, зимовавшими во Флоренціи, и вскорѣ его убогая квартирка сдѣлалась общимъ складомъ всякихъ горей и прибѣжищемъ для всѣхъ, нуждавшихся или въ совѣтѣ, или въ нравственномъ утѣшеніи. Кромѣ того, многіе флорентійцы искали случая свести знакомство съ этимъ выходцемъ изъ Сибири, въ жилахъ котораго текла ихъ родная кровь; между ними даже бывали и такіе, которые предъявляла права на дальнее родство, такъ какъ фамилія Поджіо принадлежала къ стариннымъ флорентійскимъ и до сихъ поръ много имѣетъ представителей въ Италіи. Самъ же Поджіо и среди этого родственнаго племени оставался тѣмъ же чисто русскимъ человѣкомъ, и всѣ красоты Италіи, высокая ея культура и внѣшнее и внутреннее изящество ея сыновъ не могли вытѣснять изъ его сердца его глубокую и преобладающую привязанность къ Россіи, къ его суровой и убогой родинѣ съ ея невѣжественными, забитыми обитателями.

Здѣсь кстати я приведу изъ флорентійской жизни Поджіо въ эту зиму одинъ фактъ, который лучше всякихъ комментаріевъ покажетъ, какъ онъ, будучи 74-хъ-лѣтнимъ старцемъ, уже изгрызаннымъ собственнымъ недугомъ и дряхлостью, оставался вѣренъ завѣтамъ всей своей жизни -- никогда не думать о себѣ, своемъ покоѣ и отдавать себя въ жертву тамъ, гдѣ онъ могъ сколько нибудь облегчить чужую нужду. И, что особенно цѣнно, дѣлалъ онъ это не въ крупномъ, а въ мелочахъ, не на виду у всѣхъ, а безъ фразъ и просто, дѣлалъ не въ силу усвоеннаго въ молодости разсудочнаго альтруизма, а по врожденному любвеобилію своего сердца и неослабѣвшему сочувствію къ безпомощному человѣку вообще, будь онъ даже, какъ въ разсказываемомъ случаѣ, не живой, а уже умершій. У меня былъ большой пріятель и также врачъ, лѣтъ на 6 или 7 моложе меня, съ которымъ я сошелся еще въ Сибири и полюбилъ его за душевную чистоту и недюжинныя способности; фамилія его была Елинъ, и былъ онъ незаконнорожденный сынъ декабриста Горбачевскаго, который далъ ему отличное воспитаніе и до конца своей жизни заботился о немъ. Прослуживъ лѣтъ шесть врачомъ въ Забайкальской области и потомъ въ Иркутскѣ, Елинъ выѣхалъ изъ Сибири, чтобы довершить свое медицинское образованіе въ Вѣнѣ и въ Берлинѣ, и неожиданно схватилъ тамъ воспаленіе легкихъ, перешедшее въ галопирующую чахотку. Въ мой лѣтній выѣздъ за границу въ 1871 году, я, осмотрѣвъ его, увидѣлъ, что спасеніе едва ли возможно, и посовѣтовалъ перезимовать въ Пизѣ; я разсчитывалъ, что въ случаѣ, когда, какъ нетрудно было предвидѣть, дѣло пойдетъ все хуже и хуже, онъ не будетъ чувствовать себя совершенно одинокимъ и не слишкомъ захандритъ, зная, что въ нѣсколькихъ часахъ разстоянія отъ него проживаетъ Поджіо, всегда и во всемъ готовый помочь по мѣрѣ силъ. Для этого я далъ больному товарищу рекомендательное письмо къ Поджіо, и онъ въ проѣздъ черезъ Флоренцію провелъ нѣсколько часовъ у старика, былъ принятъ съ теплымъ радушіемъ, и, снабженный всякими практическими указаніями, немедленно перебрался въ Пизу. Вначалѣ болѣзнь какъ будто задержалась, судя по письмамъ больного къ Поджіо и ко мнѣ, но въ концѣ января произошло обостреніе процесса, подъ вліяніемъ котораго внезапно хлынула горломъ кровь ночью, и въ припадкѣ этого кровотеченія Елинъ скончался прежде, чѣмъ успѣлъ явиться лечившій его врачъ. Два русскіе студента и оба товарища по болѣзни, ходившіе за нимъ послѣдніе дни, немедленно послали депешу Поджіо съ извѣстіемъ о смерти, и послѣдній съ первымъ же поѣздомъ поѣхалъ въ Пизу, принялъ на себя нужныя мѣры для огражденія имущества покойнаго и для похоронъ, переночевалъ тамъ, а на слѣдующее утро, самъ едва двигая ногами, проводилъ тѣло бѣднаго юноши-сибиряка на кладбище и опустилъ его въ чужую землю. Вслѣдъ затѣмъ онъ подробно, на четырехъ почтовыхъ листахъ, описываетъ мнѣ своей дрожащей рукой самыя похороны и, со словъ очевидцевъ, послѣднія минуты покойнаго. Чтобы не удлиннять напрасно моего разсказа, я не привожу его письма, потому что интересныхъ фактовъ оно для читателей не даетъ, и все значеніе его для личности Поджіо заключается въ томъ, что дряхлый старикъ, предпринявъ такой тяжелый для его лѣтъ подвигъ, какъ эта поѣздка на похороны едва знакомаго ему лица, ни единымъ словомъ въ немъ не обмолвливается ни о себѣ, ни о томъ, какого утомленія и труда стоила ему эта поѣздка; въ глазахъ его никакого нѣтъ подвига тутъ, а есть простое непреложное исполненіе обязанности по отношенію къ земляку -- обязанности, не исполнить которую онъ не могъ по свойствамъ своей души и по своимъ нравственнымъ правиламъ. Какъ врачъ, я много имѣлъ дѣла съ больными стариками, знаю по опыту, какъ хроническій маразмъ жестоко сушитъ самыя благородныя сердца, дѣлаетъ ихъ эгоистичными и глухими къ страданіямъ даже близкихъ и родныхъ людей, а потому выставляю этотъ случай, при всей его мелочности, а даже именно вслѣдствіе его мелочности, какъ примѣръ рѣдкаго самозабвенія и самопожертвованія въ интересахъ совсѣмъ сторонняго лица. Старость имѣетъ свои законныя права на покой и отдыхъ, и ей свойственно пользоваться такою естественною привилегіею. Надо прибавить, что Поджіо не былъ "религіознымъ" человѣкомъ и не дѣйствовалъ подъ вліяніемъ поэтическихъ убѣжденій: его міровоззрѣніе скорѣе приближалось къ пантеистическому, и онъ съ одинаковымъ уваженіемъ относился ко всѣмъ религіямъ, самъ въ церковь не ходилъ, никакихъ обрядовъ не соблюдалъ и дѣлалъ добро для добра, безъ всякихъ отвлеченныхъ разсчетовъ.

Выѣхавъ на слѣдующее лѣто заграницу, я почувствовалъ непреодолимую потребность навѣстить Поджіо и побесѣдовать съ нимъ; мнѣ просто его недоставало, да и по письмамъ -было видно, что смерть скоро положитъ конецъ нашимъ кратковременнымъ свиданіямъ. Притомъ, онъ писалъ самыя зазывательныя письма, приглашая насъ съ женой къ себѣ на Луккскія воды, куда онъ выѣхалъ отъ знойнаго флорентійскаго лѣта; онъ превозносилъ какъ несравненныя красоты выбранной имъ мѣстности и замѣчательную ея прохладу, такъ и удобства и дешевизну этой глуши, гдѣ онъ съ женой и дочерью наняли себѣ небольшую квартиру, имѣя про запасъ лишнюю комнату для насъ, привезли съ собой свою кухарку изъ Флоренціи и жили совсѣмъ особнякомъ, а ить перспективѣ указывалъ на свое намѣреніе переѣхать позднѣе, на сентябрь, на ближайшія морскія купанья, тутъ же по близости. Все это вмѣстѣ такъ было соблазнительно, что мы, несмотря на дальность путешествія и на августовскіе жары, не устояли и пустились въ среднюю Италію.

Луккскія воды (bagni ей Lucca), нѣкогда сильно гремѣвшія и особенно прославленныя Гейне, находятся теперь въ большомъ упадкѣ. Прежде, помимо репутаціи своихъ цѣлебныхъ, горячихъ сѣрныхъ ключей, онѣ служили однимъ изъ любимыхъ лѣтнихъ убѣжищъ во время лѣтнихъ жаровъ для итальянской знати и иностранцевъ: больные, нуждающіеся въ сѣрныхъ ваннахъ, стекаются и понынѣ туда въ большомъ количествѣ, но съ годами, особенно съ развитіемъ желѣзныхъ дорогъ, пошли въ ходъ морскія купанья и отвлекли отъ Луккскихъ водъ ту значительную частъ публики, которая ищетъ прохлады. Въ настоящее время пріѣздъ посѣтителей бываетъ на эти воды и количественно меньше, и качественно скромнѣе, и только множество прекрасныхъ палаццо и виллъ стоящихъ безлюдными и съ заколоченными ставнями, свидѣтельствуетъ о прежней шумной и блестящей жизни. А между тѣмъ, мѣстоположеніе водъ, окруженныхъ высокими горами и богатого роскошною растительностью, чрезвычайно живописно и дѣлаетъ изъ нихъ одну изъ лучшихъ лѣтнихъ станцій, особенно въ Италіи, далеко не щедрой на такія мѣста, гдѣ можно укрываться отъ палящихъ лучей южнаго солнца.

Поджіо наслаждался красотой незнакомаго ему мѣста, но это было уже не то живое и страснoe наслажденіе, какъ бывало еще 3--4 года назадъ въ Швейцаріи, а какое-то грустное, угнетенное; очевидно, онъ чувствовалъ, какъ года брали свое, и онъ уже не могъ пускаться въ дальніе походы, а бродилъ лишь по узкому ущелью, вдоль котораго протянулось на протяженіи болѣе 2-хъ верстъ наше мѣстечко.

Мы прожили около десяти дней на Луккскихъ водахъ вмѣстѣ и вмѣстѣ же оттуда перевалили черезъ горы, послѣ трехчасоваго пути въ экипажѣ, въ приморскій городокъ Віарреджіо, извѣстный морскими купаньями; купанья эти были необходимы для здоровья молодой Поджіо, и переѣздъ совпадалъ весьма кстати и съ моимъ желаніемъ покупаться въ Средиземномъ морѣ. Пріѣхали мы въ Віарреджіо 31 августа подъ-вечеръ и съ большимъ трудомъ могли отыскать себѣ помѣщеніе на ночь въ одномъ изъ отелей, потому что городокъ былъ наполненъ съѣзжавшимися отовсюду купальщиками; всѣ отели и частныя квартиры были заняты, и мы пришли бы въ отчаяніе, если бы насъ тотчасъ же не успокоило извѣстіе, что 1 сентября, т.-е. на завтра, кончается сезонъ морскихъ купаній въ Италіи, всѣ разъѣдутся, и мы можемъ выбирать для себя любую квартиру. И дѣйствительно, назавтра съ ранняго утра потянулись длинными вереницами купальщики съ семьями и чемоданами къ станціи желѣзной дороги; для удовлетворенія всей этой массы отъѣзжающихъ пущено было нѣсколько дополнительныхъ поѣздовъ, и къ вечеру Віарреджіо опустѣло, какъ бы по волшебству, такъ что мы безъ труда нашли себѣ подходящую квартиру и устроились за баснословно дешевую цѣну: за 60 франковъ въ мѣсяцъ мы наняли на сентябрь небольшой двухъ этажный домикъ и размѣстились въ немъ, съ грѣхомъ пополамъ, вшестеромъ, считая въ томъ числѣ и нашу флорентійскую кухарку. Меня не мало удивлялъ такой странный взглядъ итальянцевъ на морское купанье: они упрямо держатся преданій, что средиземныя купанья, начинаясь съ 15-го іюня, полезны только до 1-го сентября, а съ 1-го сентября становятся вдругъ почему-то положительно вредными -- и, несмотря на прекрасную погоду, спѣшатъ вернуться отъ моря въ душную и знойную атмосферу своихъ городовъ, хотя сентябрь на берегу моря большею частью бываетъ очень пріятенъ. Такъ было и на этотъ ранъ: погода стояла восхитительная, купанье превосходное, и теплое, а между тѣмъ въ обширномъ stabilimento dei bagni (купальнѣ) я купался почти одинъ и лишь изрѣдка въ компаніи съ двумя, тоже зажившимися въ Віарреджіо англичанами, и купался до 20-го сентября, до тѣхъ поръ, когда хозяинъ купальни предупредилъ меня, что онъ приступаетъ къ разборкѣ ея, и что далѣе я могу купаться только въ открытомъ морѣ.

Мы могли бы вполнѣ быть довольными пребываніемъ въ Віарреджіо, если бы состояніе здоровья Поджіо не начинало все болѣе и болѣе тревожить нашу маленькую колонію. Онъ, по своему обыкновенію, не любилъ распространяться лично о себѣ и изрѣдка, и то только наединѣ со мной, жаловался на одолѣвающіе его недуги, но не трудно было и такъ подмѣтить, что жизненная энергія его быстро истощается. Онъ, любившій еще на Луккскихъ водахъ побродить по ближайшимъ окрестностямъ, проводилъ въ Віарреджіо по нѣсколько дней не выходя изъ дома и сидя неподвижно въ нашей маленькой столовой, или за чтеніемъ газеты, или погруженный въ свои мрачныя думы. А думы эти не могли не быть самаго тяжелаго свойства: онъ чувствовалъ, какъ онъ выражался, что онъ "уходитъ", что смерть его близка, а при этомъ не могъ не думать о томъ, что станется послѣ него съ женой и дочерью, оставляемыми съ ничтожными средствами, недостаточными, чтобы существовать безъ посторонняго заработка Иногда онъ старался отогнать отъ себя эти навязчивыя мысли, дѣлался разговорчивъ, пускался въ шутки и въ свое безобидное остроуміе, но это продолжалось не долго, и его кроткіе глаза снова затягивались сѣткой тяжелаго горя, справляться съ которымъ ему день ото дня становилось труднѣе. Это мрачное настроеніе Поджіо и тревожный упадокъ его физическихъ силъ заставили насъ ускорить возвращеніе во Флоренцію, и мы перебрались туда около 20-хъ чиселъ сентября. По позднему времени года, мнѣ слѣдовало бы уже возвращаться въ Россію, но, уступая настойчивымъ просьбамъ старика, мы согласились продлить наше пребываніе во Флоренціи на 10 дней и отпраздновать вмѣстѣ приближавшіяся именины моей жены, 17 (29) сентября -- согласились тѣмъ охотнѣе, что Поджіо могъ, пожалуй, не пережитъ слѣдующей зимы, а мнѣ такъ тяжело было потерять навсегда дорогого наставника. Въ близости своей смерти онъ былъ увѣренъ еще больше моего и напрягалъ свои послѣднія усилія, чтобы провести, по возможности не разлучаясь, эти немногіе остающіеся дни, руководилъ нашими экскурсіями и нерѣдко самъ выходилъ съ нами. Онъ заботился, какъ добрый хозяинъ, чтобы мы не упустили познакомиться съ тѣми характерными сторонами флорентійской жизни и второстепенными ея особенностями, которыя легко ускользаютъ отъ вниманія заѣзжихъ путешественниковъ, занятыхъ по горло осмотромъ знаменитыхъ храмовъ, музеевъ и галлерей. Такъ, однажды, онъ свелъ насъ самъ въ отдаленную часть города, чтобы показать намъ лучшаго Стентерелло: какъ неаполитанскій Пульчинелло, такъ флорентійскій Стентерелло -- любимое дѣйствующее лицо мѣстныхъ простонародныхъ театровъ и вводится въ самыя разнообразныя народныя драмы и комедіи, какъ вставное лицо, чтобы отозваться съ задорнымъ юморомъ и остроуміемъ на всякіе мѣстные факты городской жизни и на болѣе широкіе вопросы, занимающіе итальянскія массы. Стентерелло выражается на мѣстномъ флорентійскомъ нарѣчіи, а потому соль его балагурства почти совсѣмъ непонятна иностранцу туристу, но для послѣдняго любопытны самый видъ этой многотысячной толпы, болѣе чѣмъ на половину принадлежащей къ низшимъ слоямъ городского сословія, и то напряженное вниманіе, съ какимъ она слѣдитъ за словами своего любимца, разражаясь безпрестанно своимъ здоровымъ гомерическимъ хохотомъ. Поджіо успѣлъ уже до того войти въ нравы Флоренціи и усвоить ея жаргонъ, что самъ наслаждался отъ души остроуміемъ Стентерелло и всей первобытной простотой спектакля и, смѣясь, до слезъ, переводилъ намъ по возможности самыя выдающіяся мѣста пьесы и наиболѣе пикантныя шутки Стентерелла.