"Только что прочелъ твое письмо и въ доказательство того, какъ оно меня сконфузило заслуженнымъ образомъ, тотчасъ же сажусь отвѣчать. Ей Богу, гадко самому вспомнить мою подлую лѣнь, которая обуяда меня въ корреспонденціи. Одно меня можетъ нѣсколько оправдать -- это то, что все это время я работалъ очень исправно. Не говоря о томъ, что я гибель прочиталъ, я еще сдѣлалъ цѣлую работу, и ради нея ты не ругай меня. Я взялся за лягушекъ и, сидя за ними, открылъ новый кураре въ лицѣ сѣрно-кислаго атропина; надо было продѣлать съ нимъ всѣ опыты, какіе были сдѣланы съ кураре. Новизна пріемовъ работы (по этому отдѣлу я еще не работалъ), удачные результаты и поучительность самой работы до такой степени меня увлекали, что я просиживалъ за лягушками съ утра до ночи, просиживалъ бы и больше, если бы жена не выгоняла меня изъ кабинета, выведенная наконецъ изъ терпѣнія долгими припадками моего, какъ она говоритъ, помѣшательства. Теперь я эту работу настолько кончилъ, что отправилъ предварительное сообщеніе въ здѣшній новый нѣмецкій журналъ. Работѣ этой я чрезвычайно благодаренъ, она многому меня выучила. Окончивши ее, я увидѣлъ, что августъ на дворѣ, вспомнилъ, что для лекцій студентамъ мало было сдѣлано, по крайней мѣрѣ изъ того, что было назначено, и съ лихорадочною дрожью схватился за чтеніе. До какой степени меня обхватываетъ какая нибудь работа, ты не можешь себѣ вообразить; я рѣшительно умираю тогда для жизни; куда ни иду, что ни дѣлаю -- передъ глазами все торчитъ лягушка съ перерѣзаннымъ первомъ или перевязанной артеріей. Все время, что былъ подъ чарами сѣрно-кислаго атропина, я даже не игралъ на віолончели, которая теперь стоитъ заброшенной въ уголкѣ. И такъ, не сердись на меня, помирись съ тѣмъ припадкомъ, который, разыгравшись у меня, иногда заставляетъ забывать о пріятеляхъ, и смотри на это. какъ на припадокъ сумасшествія".
Проработавъ подобнымъ образомъ все лѣто и затѣмъ слѣдующій академическій семестръ, онъ на вакаціи 1862 г. отправился за границу. Здоровье жены требовало леченія въ Эмсѣ, а ему самому хотѣлось пожить снова въ Берлинѣ, куда его влекли живыя воспоминанія о недавней его рабочей жизни въ немъ, а главное, опять таки желаніе не прогулять безъ пользы лѣто и вновь заняться въ патологическомъ институтѣ; онъ остался тамъ около 1 1/2 мѣсяцевъ, аккуратно посѣщая лекціи Виргофа и клиники.
"Пребываніемъ въ Берлинѣ я чрезвычайно доволенъ", писалъ онъ, "освѣжился въ научномъ отношеніи такъ, что готовъ былъ остаться тамъ и засѣсть за работу. Даже Фрерихсъ. олицетворенная слабость, какъ клиницистъ, былъ для меня очень полезенъ своими ошибками, которыя служили мнѣ поученіемъ. Въ Берлинѣ я съ ужасомъ увидѣлъ тяжелое положеніе ученаго въ Россіи, до какой степени мы стоимъ тамъ изолировано: всякій, запершись у себя, предоставленъ единственно своимъ силамъ. Эта поѣздка убѣдила меня въ необходимости, если не ежегодно, то по крайней мѣрѣ черезъ два года выѣзжать за границу, а то завянешь и сдѣлаешься никуда негоднымъ".
Закончилъ эту свою поѣздку Боткинъ морскими купаньями въ Трувиллѣ, гдѣ съ нимъ приключилось слѣдующее непріятное обстоятельство, очень его взволновавшее и которое мы приводимъ, какъ образчикъ тѣхъ совершенно неожиданныхъ тревогъ, какія вноситъ безпокойная русская жизнь въ существованіе даже такихъ ученыхъ, какъ Боткинъ, сосредоточенно и исключительно преданный наукѣ -- а подобныя тревоги, сваливавшіяся съ неба въ его мирную жизнь, ему пришлось переживать неразъ. Это лѣто была всемірная выставка въ Лондонѣ, для обозрѣнія которой туда пріѣзжало не мало русскихъ, причемъ нѣкоторые изъ нихъ навѣстили проживавшаго въ этомъ городѣ извѣстнаго эмигранта Герцена. Вдругъ въ одномъ изъ номеровъ издаваемой имъ газеты "Колоколъ" появилось извѣщеніе, что кое кто изъ его посѣтителей узнанъ, а потому Герценъ, сообщая объ этомъ, переписываетъ и фамилій ихъ, числомъ около 15, предупреждая, что они, при возращеніи въ Россію, должны быть особенно осторожны, такъ какъ на границѣ ихъ могутъ встрѣтить непріятности. Среди напечатанныхъ фамилій стояло и имя С. П. Боткина.
Кто-то передалъ Боткину непріятную новость, которая повергла его въ сильное разстройство, тѣмъ болѣе, что будучи совершенно незнакомъ съ политическими вопросами того времени, онъ имѣлъ довольно смутное понятіе о Герценѣ и о той агитаціи, которая имъ велась. Первой мыслью его было выписать двухъ своихъ малютокъ, оставленныхъ въ Москвѣ на попеченіе бабушки, и не возвращаться назадъ въ Россію; но онъ вскорѣ одумался и послѣдовалъ убѣжденіямъ близкихъ людей, что не можетъ же онъ испортить всю свою будущность, въ виду опасенія подвергнуться серьезному преслѣдованію изъ-за какого-то явнаго недоразумѣнія и ложнаго обвиненія, такъ какъ онъ не только не посѣщалъ Герцена, но вовсе и не ѣздилъ на лондонскую выставку. На границѣ, при возвращеніи, Боткина и жену дѣйствительно подвергли самому строгому обыску, но послѣ личныхъ объясненій съ шефомъ жандармовъ, дѣло это дальнѣйшихъ послѣдствій не имѣло.
ГЛАВА VI.
Дѣятельность Боткина, какъ практическаго врача, его домашніе пріемы больныхъ и консультативная практика.-- Тифъ.-- Досуги Боткина и нѣкоторыя черты его характера.-- Учено-литературные труды.
Послѣ возвращенія Боткина, въ Петербургъ осенью 1862 г. къ его клиническимъ занятіямъ прибавилась новая обширная дѣятельность, если не столь привлекательная для него, какъ клиника, тѣмъ не менѣе неизбѣжно связанная съ его долгомъ и спеціальностью. Первые года полтора или два онъ вовсе не имѣлъ частной практики, и имя его оставалось совсѣмъ неизвѣстнымъ петербургской публикѣ; но по мѣрѣ того, какъ слава его, какъ тонкаго діагноста, упрочивалась въ академіи, она стала распространяться и по городу, и понемногу больные стали разыскивать его скромную квартиру у Спаса Преображенья, въ домѣ Лисицына. Особенно громкій эффектъ произвела въ семестрѣ 1862--1863 гг. его клиническая діагностика весьма рѣдко встрѣчаемой и чрезвычайно трудной для опредѣленія болѣзни -- закупорки воротной вены, блистательно оправдавшаяся вскрытіемъ умершаго больного; послѣ этого приливъ паціентовъ къ нему на домъ сталъ до того рости, что въ томъ же 1863 г. въ его небольшой гостиной набивалось до 50 человѣкъ, и онъ, употребляя на пріемъ около 4 часовъ, вскорѣ былъ не въ состояніи осмотрѣть всѣхъ, чаявшихъ его совѣта.
Необыкновенно быстрая популярность Боткина, какъ практическаго врача, слишкомъ извѣстна современному поколѣнію, чтобы намъ на ней долго останавливаться, и понятна всякому, кому приходилось прибѣгать къ нему; каждый новый паціентъ дѣлался безусловнымъ поклонникомъ его и увеличивалъ собою безчисленные ряды лицъ, довѣрявшихъ ему свое леченіе, а такъ какъ эта лавина продолжала рости въ теченіе 30 лѣтъ, то можно себѣ представить, какихъ размѣровъ достигла она впослѣдствіи. Не только добросовѣстная точность и напряженная внимательность, съ какими онъ изслѣдовалъ каждаго, но и его привѣтливая внѣшность, сквозь которую ярко просвѣчивались необыкновенная человѣчность, искреннее участіе къ страждущему и еще болѣе искреннее желаніе помочь ему -- дѣлали,изъ него идеальнаго врача, производившаго на всѣхъ, обращавшихся къ нему, зачаровывающее впечатлѣніе и убѣжденность, что если возможно исцѣленіе отъ серьезнаго недуга, то только при содѣйствіи Боткина. И дѣйствительно, съ помощью своихъ знаній, самаго добросовѣстнаго изслѣдованія, сообразительности, а впослѣдствіи и обширной опытности, пріобрѣтенной съ годами, Боткинъ являлся истиннымъ стратегомъ въ борьбѣ съ болѣзнью въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ; но тогда какъ военные стратеги и полководцы заносятъ подвигами и выигранными сраженіями свое имя на страницы исторіи, подвиги Боткина, какъ практическаго врача-гуманиста и искуснѣйшаго борца за ввѣряемую ему жизнь, гораздо менѣе громогласны и, безъ шансовъ перейти въ потомство, способствовали лишь его прижизненной славѣ и глубоко запечатлѣвались горячею благодарностью въ сердцахъ спасенныхъ имъ личностей, ихъ родныхъ, и только на время ихъ жизни. О суммѣ же такихъ отдѣльныхъ спасеній въ практикѣ Боткина лучше всего свидѣтельствуетъ его необычайная популярность, какъ лучшаго врача, среди больныхъ, стремившихся за его совѣтомъ со всѣхъ концовъ Россіи. Не только популяренъ былъ онъ самъ, но большое довѣріе пріобрѣтало все, что было имъ рекомендовано, и больные въ провинціи, никогда лично къ нему не обращавшіеся, нерѣдко принимали лекарство по его рецептамъ, выписаннымъ для ихъ знакомыхъ; такъ сдѣлались весьма распространенными и извѣстными Боткинскія капли, Боткинскій порошокъ, его пилюли, его мазь и пр.; одно время былъ даже въ больтомъ ходу квасъ изъ сухарей, когда-то имъ рекомендованный и извѣстный подъ именемъ "Боткинскаго".
Одновременно съ пріемами Боткина на дому, стала развиваться и его частная практика внѣ дома, почти исключительно консультативная, и быстро достигла тоже огромныхъ размѣровъ, ибо и какъ консультантъ, онъ былъ неоцѣнимъ своими познаніями и добросовѣстностью: Никогда онъ не полагался на передачу болѣзненныхъ явленій лечащимъ врачемъ и на поставленную раньте діагностику, а непремѣнно изслѣдовалъ самъ съ своей обычной старательной манерой, вслѣдствіе чего его консультаціи были чрезвычайно поучительны для лечащаго врача, открывая иногда упущенныя явленія или помогая разобраться въ запутанныхъ случаяхъ, и въ то же время полезны для больныхъ, выводя ихъ раціональнымъ леченіемъ на путь къ сохраненію жизни, если это было возможно. Даже въ самыхъ безнадежныхъ случаяхъ онъ своею гуманностью и задушевнымъ участіемъ умѣлъ скрасить послѣдніе дни умирающаго, вселяя въ него надежду если не на выздоровленіе, то на продолжительное существованіе въ видѣ хроническаго больного -- и паціентъ, чуть не агонизирующій, хватался за эту соломенку, надѣялся и проникался горячею благодарностью къ Боткину. Наконецъ, Боткинъ не будучи денежнымъ человѣкомъ, тѣмъ не менѣе однако съ одинаковымъ вниманіемъ относился и къ высоко поставленному лицу, и къ богачу, и къ больничному паціенту, и къ приходившему къ нему лѣтомъ на дачѣ сосѣду -- мужику. Среди его ежедневныхъ городскихъ консультацій рѣдкій день изъ 5--6 визитовъ онъ не имѣлъ одну или двѣ даровыхъ, отнуда ясно, что онъ работалъ за деньги только потому, что онѣ ему были необходимы для поддержанія и воспитанія многочисленной семьи. Поэтому-то онъ умеръ не богачемъ, какимъ легко могъ бы сдѣлаться при своемъ колоссальномъ трудѣ и огромной практической дѣятельности, а оставивъ женѣ и дочерямъ состояніе, едва обезпечивающее скромное существованіе. Конечно, удовлетворить всѣхъ, какъ врачъ, онъ былъ не въ состояніи, и ему чаще, чѣмъ кому нибудь другому, приходилось отказывать въ посѣщеніи труднаго больного; поэтому можно было иногда встрѣтить людей, обвинявшихъ его въ недоступности, въ сухости сердца и т. п.; но такихъ людей было сравнительно немного, и подобныя обвиненія падаютъ сами собой: они становятся даже просто непонятными для всякаго, кто близко зналъ, какъ неутомимъ и самоотверженъ былъ Боткинъ въ исполненіи своего долга, какъ усиленно и много работалъ онъ ежедневно, и кто понимаетъ, что есть предѣлъ труду человѣка.