Только въ 1881 году Боткинъ началъ издавать Еженедѣльную Клиническую газету, гдѣ помѣщались преимущественно сообщенія изъ многочисленныхъ работъ производившихся съ этого года въ клиникѣ его слушателями; но главное украшеніе изданія составляли нѣкоторыя изъ собственныхъ лекцій Боткина, которыя записывались въ клиникѣ ассистентами и впослѣдствіи были изданы отдѣльными выпусками. Такихъ выпусковъ было три, причемъ послѣдній явился уже послѣ его смерти, подъ редакціей д-ровъ Бородулина, Сиротинина и Янковскаго.
Эти лекціи нагляднымъ образомъ свидѣтельствуютъ, что онъ до конца своей жизни оставался самымъ свѣжимъ и талантливымъ клиницистомъ своего времени и что таже ясность аналитическаго ума, тоже мастерство наблюденія и группировки явленій и чрезвычайно добросовѣстное знакомство съ самыми животрепещущими научными вопросами, какія отличали его вначалѣ его клинической дѣятельности, не только сохранились въ немъ до конца, а скорѣе еще много выиграли въ тѣхъ свойствахъ, которыя пріобрѣтаются въ зрѣломъ возрастѣ жизненнымъ опытомъ въ видѣ массы пережитыхъ фактовъ и большимъ отрезвленіемъ мысли. Перечитывая эти лекціи, попавшія въ печать, еще болѣе убѣждаешься, какъ ясно и широко велось имъ образованіе молодежи, и въ то же время какъ много содержалось въ нихъ поучительнаго и для зрѣлыхъ врачей, и для другихъ клиницистовъ, и для самой науки -- и нельзя не пожалѣть, что мысль записывать и печатать эти лекціи родилась только въ послѣдніе годы Боткинской жизни, тогда какъ всѣ его прежнія лекціи за предыдущее 20-лѣтіе профессорства такъ и погибли для медицинскаго міра; правда, онѣ служили службу своего прямого назначенія, т.-е. образовали и просвѣтили множество молодыхъ врачей, но не попали въ тотъ складъ человѣческихъ знаній, какимъ служитъ печать, которая одна способна сохранять для науки и потомства результатъ мозговой работы выдающихся мыслителей и ученыхъ. О такомъ сохраненіи лекцій Боткина должны были бы озаботиться окружавшія его лица, потому что самъ Боткинъ былъ необычайно скроменъ и, всю жизнь всецѣло занятый своими ближайшими обязанностями, вовсе не думалъ о томъ, чтобы знакомить внѣакадемическій медицинскій міръ съ своими самостоятельно выработанными взглядами, вполнѣ удовлетворяясь тѣмъ, что дѣлился ими съ своей аудиторіей. Точно также ему сосѣмъ чуждо было то славолюбіе, какимъ страдаютъ современные ученые я которое ихъ такъ нерѣдко доводитъ до мелочныхъ препирательствъ изъ-за права на первенство по поводу какого нибудь новаго открытія или наблюденія: множество фактовъ, впервые подмѣченныхъ Боткинымъ, вошло въ европейскую науку впослѣдствіи или отъ имени какого нибудь заграничнаго ученаго, или какъ выводъ изъ позднѣйшихъ наблюденій многихъ только потому, что все свое самостоятельное и новое, мысли или наблюденія, Боткинъ не спѣшилъ отдавать въ печать, а несъ въ свою клинику и передавалъ слушателямъ, хотя послѣдніе, по недостаточности своего медицинскаго развитія, сплошь и рядомъ не могли и не умѣли еще достаточно оцѣнить важность и значеніе сообщаемаго имъ. Къ счастью, въ его аудиторіи всегда было не мало подготовленныхъ цѣнителей въ лицѣ ассистентовъ и въ толпѣ молодыхъ врачей, продолжавшихъ и по окончаніи курса ревностно посѣщать лекціи Боткина; эту-то послѣднюю категорію слушателей сказанная сторона лекцій его, т.-е. изложеніе самостоятельныхъ продуктовъ его мысли, тѣмъ болѣе интересовала и привлекала, что она еще не стала достояніемъ ученой печати.
Спеціально входить въ подробности того богатаго вклада, какой внесла наблюдательность и устная ученая дѣятельность Боткина въ область клинической медицины, мы здѣсь не можемъ, такъ какъ для этого пришлось бы вдаться въ частности, неумѣстныя въ біографіи, предназначенной преимущественно для публики; это задача другого, болѣе спеціальнаго труда. Скажемъ только, что въ этомъ будущемъ трудѣ придется перечислить чуть не всю номенклатуру внутреннихъ болѣзней, потому что при разборѣ каждаго больного онъ давалъ много такого, что не было заимствовано изъ постороннихъ источниковъ, а принадлежало его собственному мышленію и неутомимой вдумчивости во всякое болѣзненное явленіе; такъ, особенно много расширилъ онъ и освѣтилъ патологію желчной колики, болѣзней сердца, подвижной почки, селезенки, тифа, хроническихъ страданій мозгового вещества, желудочно-кишечнаго катарра и т. д. Благодаря той же тщательности наблюденія и изслѣдованія больныхъ, Боткину удаг лось возстановить въ ряду болѣзней возвратную горячку, которая нѣсколько десятилѣтій прежде являлась въ Европѣ и была описана, а затѣмъ считалась въ числѣ изчезнувшихъ и упоминаемыхъ лишь въ исторіи медицины эпидемій, хотя едва ли мы ошибемся, утверждая, что она изрѣдка продолжала появляться, но по сходству смѣшивалась съ тифомъ.
Кромѣ этихъ выдающихся преимуществъ лекцій Боткина, обязанныхъ его личной талантливости, въ его клиникѣ, вслѣдствіе всесторонняго изслѣдованія, всякая болѣзнь наглядно для студентовъ утрачивала свое шаблонно-книжное опредѣленіе и индивидуализировалась, т.-е. въ ней подмѣчались всѣ уклоненія, какими видоизмѣнялась она въ каждомъ конкретномъ случаѣ по причинѣ особенностей пораженнаго ею организма; вмѣстѣ съ тѣмъ само собою получалось широкое примѣненіе правила, что надо лечить больного, а не болѣзнь. Такимъ образомъ рамки науки раздвигались до безконечности, и всякій вдумчивый студентъ по переходѣ черезъ клинику пріобрѣталъ убѣжденіе, если онъ не пріобрѣлъ его раньше, что въ служеніи наукѣ вообще и медицинѣ въ частности, даже среднему, но трудолюбивому уму открыто обширное поле для послѣдующихъ изслѣдованій, для той плодотворной работы, которая медленно, но неуклонно ведетъ къ познанію истины, т.-e. къ осуществленію самыхъ благородныхъ и безкорыстныхъ идеаловъ человѣчества. Пусть читатель вспомнитъ ту мертвую законченность катехизисныхъ, по выраженію Боткина, истинъ, какую студентъ. Боткинъ вынесъ при своемъ образованіи изъ русской медицинской школы; тогда онъ лучше всего пойметъ и колоссальный переворотъ, совершившійся въ медицинѣ съ введеніемъ въ нее экспериментальнаго метода наблюденія, и заслуги Боткина для Россіи, какъ главнаго, наиболѣе талантливаго и ревностнаго распространителя этого метода въ нашемъ отечествѣ.
Взявъ клинику на свои руки и желая поставить ее такъ, чтобы она могла совершенно отвѣчать современнымъ требованіямъ изученія клинической медицины, Боткинъ немедленно устроилъ при ней лабораторію для того, чтобы дать самое широкое примѣненіе клиническому опыту, какъ въ видахъ болѣе совершеннаго образованія молодежи, такъ и для разработки множества еще не изслѣдованныхъ наукою вопросовъ, безпрестанно возникавшихъ въ немъ самомъ при преподаваніи. Это было нововведеніе, какое до Боткина, помнится, не имѣла ни одна европейская клиника. Въ этой лабораторіи вначалѣ ему все приходилось дѣлать самому, покуда не удалось выработать дѣльнымъ помощниковъ и передать имъ подготовительную часть, такъ сказать, черную работу; первое время онъ не только всякому желавшему заниматься выбиралъ тему, подробно знакомилъ съ нею, указывая и на печатные источники, съ которыми необходимо предварительно познакомиться; не только постоянно слѣдилъ и руководилъ, но долженъ былъ знакомить съ техникой изслѣдованія, съ элементарными пріемами обращенія съ реактивами, животными и т. п. Вторымъ его дѣломъ было учрежденіе при клиникѣ амбулаторіи -- пріема приходящихъ больныхъ два раза въ недѣлю, достигшаго вскорѣ огромныхъ размѣровъ и послужившаго новой, дополнительной школой для практическаго образованія будущихъ врачей, а для Боткина -- источникомъ новыхъ наблюденій. Только что покончивъ съ лекціей и съ обходомъ палатныхъ больныхъ, онъ переходилъ въ амбулаторію, гдѣ его ассистенты и желающіе изъ студентовъ изслѣдовали больныхъ и въ сомнительныхъ случаяхъ обращались къ нему за разъясненіемъ или провѣркой, причемъ онъ часто долженъ былъ прочитывать чуть не цѣлыя лекціи по поводу этихъ случайныхъ, но поучительныхъ въ какомъ нибудь отношеніи, больныхъ.
Понятно, что, при такой неутомимой дѣятельности профессора наступила для клиники новая жизнь; молодые, способные ученики сгруппировались около него и, увлекаемые его личнымъ примѣромъ, отдавались горячо работѣ. Въ первыя же 10 лѣтъ изъ его клиники вышла цѣлая фаланга молодыхъ профессоровъ, занявшая мѣста клиницистовъ въ провинціальныхъ университетахъ, такъ: Виноградовъ -- въ Казани, Покровскій -- въ Кіевѣ, Лашкевичъ -- въ Харьковѣ, Поповъ -- въ Варшавѣ, не говоря уже о томъ, что въ самой академіи большая часть клиникъ перешла въ руки его бывшихъ ассистентовъ; такими были Манассеинъ, Чудновскій, Полотебновъ" Пруссакъ, Успенскій, Кошлаковъ и др. Всѣ они составили такъ называемую Боткинскую школу и, усвоивъ методъ Боткинскаго тщательнаго, разносторонняго изслѣдованія больныхъ, а также пріучившись къ лабораторнымъ изслѣдованіямъ, съ большимъ или меньшимъ успѣхомъ самостоятельно развивали выводы экспериментальной медицины дальше и продолжали начатое Боткинымъ дѣло -- поддерживать медицинское образованіе въ Россіи въ уровень съ положеніемъ европейской науки -- и нельзя не согласиться, что въ этомъ отношеніи были достигнуты русскими врачами въ короткое время громадные успѣхи.
Здѣсь умѣстно будетъ вспомнить еще одну почетную заслугу Боткина въ исторіи русской медицины. Раньше, въ первой главѣ, мы упомянули вскользь о печальномъ антагонизмѣ между врачами русской національности и нѣмецкой, вслѣдствіе большей и меньшей доступности докторскихъ дипломовъ -- антагонизмѣ, постепенно обострявшемся и приведшемъ наконецъ къ горячей и продолжительной борьбѣ, въ которой Боткинъ принималъ дѣятельное и, по своему видному положенію, первенствующее участіе; за это онъ нажилъ себѣ не мало враговъ въ противномъ лагерѣ, причемъ не мало вынесъ упрековъ въ узкой партійности и фаворитизмѣ. По нашему мнѣнію, тутъ слѣдуетъ винить не Боткина а то привилегированное положеніе, которое было создано для нѣмцевъ предшествовашими порядками и которыми они воспользовались черезъ чуръ въ ущербъ своихъ русскихъ собратій. Если же онъ, всецѣло преданный служенію наукѣ, а потому лучше всякаго другого понимавшій вредъ для ея интересовъ отъ существующей ровни между врачами равныхъ приходовъ, не могъ оградить ни этой науки отъ вторженія человѣческихъ страстей, ни себя отъ боевой роли, то это лучше всего доказываетъ, что несправедливость была слишкомъ вопіюща и вынудила его на вмѣшательство. Заслуга Боткина въ томъ и заключается, что онъ положилъ конецъ забитому положенію врача русскаго происхожденія; поднявъ его образованіе до возможной степени совершенства, онъ въ тоже время заботился открыть ему соотвѣтствующее его знаніямъ поле дѣятельности и могъ утѣшиться еще при жизни, что успѣлъ достичь этого. Вотъ почему, встрѣчая въ числѣ его учениковъ исключительно русскія имена, мы видимъ при этомъ, что ученики эти не были затерты, какъ то было съ ихъ предшественниками, а пользуются теперь независимымъ положеніемъ, и всѣ единогласно признаютъ, что какъ матеріальнымъ улучшеніемъ судьбы, такъ и нравственнымъ подъемомъ своего самосознанія они обязаны въ значительной мѣрѣ Боткину, и какъ преподавателю, и какъ энергичному защитнику ихъ интересовъ.
Если студенты считали за особенное счастье быть слушателями Боткина и гордились своимъ учителемъ, то еще болѣе ихъ былъ счастливъ онъ самъ, когда ему удавалось подмѣтить среди нихъ способнаго юношу, въ котораго онъ стремился полнѣе перелить свои научные завѣты и въ которомъ надѣялся оставить себѣ достойнаго, любящаго свое дѣло преемника. Такихъ молодыхъ людей онъ немедленно приближалъ къ себѣ, помогалъ имъ словомъ и дѣломъ и возбуждалъ къ дѣятельности, увлекая собственнымъ примѣромъ. Несмотря на неизбѣжныя и нерѣдкія разочарованія, онъ не измѣнилъ этой живой потребности близкаго общенія съ наиболѣе талантливыми и трудолюбивыми учениками до послѣдняго времени, отличалъ ихъ при постоянной смѣнѣ своихъ ассистентовъ, открывалъ имъ доступъ въ свой домъ и ко многимъ привязывался съ чисто родительской нѣжностью. Для характеристики такихъ трогательныхъ отношеній приведемъ отрывокъ изъ некролога, напечатаннаго имъ по поводу смерти одного изъ учениковъ и ассистентовъ -- Н. А. Бубнова (умеръ 18-го декабря 1884 г.), гдѣ, между прочимъ, Боткинъ говоритъ: "Провожая тѣло нашего товарища, моего ученика и молодого друга, скорбя глубоко со всѣми знавшими покойнаго, я невольно припоминаю жизнь его за послѣднія 9 лѣтъ, которая прошли передъ моими глазами, и въ этихъ-то воспоминаніяхъ я нашелъ возможность если не примиренія съ тяжелой утратой, то, по крайней мѣрѣ, нѣкотораго утѣшенія, дающаго силы покориться печальной судьбѣ нашего молодого товарища. Недолго жилъ онъ на свѣтѣ, но много сдѣлалъ и оставилъ на себѣ тотъ нерукотворный памятникъ, въ которомъ олицетворялось сочетаніе наилучшихъ свойствъ человѣческой природы: любовь къ ближнему, чувство долга, жажда знанія. Благодаря этимъ отличительнымъ свойствамъ природы покойнаго Н. А., являлась та энергія и сила, которая поражала всѣхъ, знавшихъ покойнаго. Онъ носилъ въ себѣ этотъ священный огонь, который давалъ ему возможность преодолѣвать всѣ встрѣчавшіяся на пути трудности и испытанія въ жизни; не изъ разсчета на блистательную карьеру трудился онъ какъ студентъ, какъ молодой врачъ, оставленный при институтѣ академіи какъ хирургъ-волонтеръ частнаго санитарнаго отряда въ Сербіи, какъ врачъ "Краснаго Креста" въ нашей послѣдней турецкой кампаніи, наконецъ какъ ассистентъ клиники. Вѣтеченіе всѣхъ этихъ трудовыхъ 9 лѣтъ, страстная, безкорыстная любовь къ ближнему, чувство долга и жажда знанія были главными стимулами его жизни и, въ силу сложившихся обстоятельствъ, онъ могъ себѣ давать не разъ высочайшее счастье въ жизни -- удовлетвореніе существеннымъ потребностямъ своей души". Поговоривъ потомъ о дѣятельности Бубнова, Боткинъ заканчиваетъ словами: "Но не объ ассистентѣ клиники скорблю я, а о погибшемъ честномъ дѣятелѣ. Осталось въ утѣшеніе одно: что онъ былъ, и да будетъ память его служить примѣромъ для будущихъ дѣятелей на благо нашей родины".
Если такъ смотрѣлъ Боткинъ, когда ему самому уже перешло за 50 лѣтъ, на любовь къ ближнимъ, на долгъ и на жажду знаній, какъ на величайшее счастье въ жизни, и такъ, любовно привязывался къ тѣмъ изъ молодыхъ своихъ учениковъ, въ которыхъ подмѣчалъ стремленіе къ тѣмъ же идеаламъ, то можно себѣ представить, съ какимъ рвеніемъ и энергіею принялся онъ за дѣло, когда, будучи въ расцвѣтѣ лѣтъ и силъ, сдѣлался самостоятельнымъ преподавателемъ клиники, получивъ при этомъ широкій просторъ для распространенія своихъ научныхъ познаній и гуманныхъ взглядовъ. Неутомимость его была поразительна; въ первые годы, пока его не стали отрывать отъ клиники другія занятія, онъ отправлялся въ нее въ 10 часовъ утра и оставался тамъ вплоть до вечера въ постоянной работѣ, то за лекціей, то за пріемомъ приходящихъ больныхъ, то за занятіями въ лабораторіи, гдѣ руководилъ заразъ многими начатыми изслѣдованіями; домой онъ возвращался прямо къ 6-тичасовому обѣду, безъ малѣйшихъ признаковъ утомленія, напротивъ, всегда живой, веселый и видимо удовлетворенный результатами своего трудового дѣла -- а пообѣдавъ, поболтавъ съ семьей, поигравъ съ часъ и болѣе на віолончели, садился за медицинскія книги, за приготовленіе къ завтрашней лекціи и просиживалъ за чтеніемъ до 3--4-хъ часовъ ночи.
Его могучая, здоровая натура удивительно легко справлялась съ такимъ непрерывнымъ умственнымъ напряженіемъ и не испытывала никакой потребности въ отдыхѣ. Наступила лѣтняя вакація между семестрами 1861--1862 годовъ, первый обязательный отдыхъ для Боткина, когда клиника съ лабораторіей закрылись на лѣто и онъ съ семьей перебрался на дачу въ Ораніенбаумъ. Но что онъ и тутъ не отдавался праздности -- лучшимъ доказательствомъ можетъ служить сохранившееся у меня его письмо изъ Ораніенбаума, которое я привожу почти цѣликомъ, такъ какъ въ немъ онъ прекрасно передаетъ самъ то увлеченіе, какое овладѣвало имъ во время ученыхъ работъ.