Среди профессоровъ тогдашней академіи существовали двѣ враждебныя одна другой партіи: нѣмецкая и русская, находившаяся пока въ зародышѣ. Первая предложила въ конференціи передать клинику Шипулинскаго кому нибудь изъ старшихъ наличныхъ профессоровъ, Экку, или Бессеру, оставивъ Боткина въ званіи адъюнкта; но тогда Боткинъ, которому Дубовицкій, при поступленіи въ академію, обѣщалъ, что онъ тотчасъ же получитъ мѣсто ординарнаго профессора, какъ только откроется вакантная клиника, заявилъ рѣшительно, что выйдетъ тотчасъ же въ отставку, если не будетъ сдѣланъ самостоятельнымъ хозяиномъ въ освободившейся клиникѣ. Неизвѣстно, чѣмъ кончились бы эти препирательства -- весьма возможно, что академія лишилась бы Боткина, если бы не явилась въ конференцію депутація отъ студентовъ съ просьбой отдать ему предпочтеніе передъ другими конкурентами и не склонила бы тѣмъ чашку вѣсовъ въ его сторону: онъ былъ выбранъ ординарнымъ профессоромъ.
V.
Дѣятельность Боткина какъ клинициста.-- Устройство лабораторіи и пріема для приходящихъ больныхъ въ клиникѣ.-- Отношеніе къ слушателямъ.-- Секціи.-- Лѣтнія занятія.-- Эпизодъ въ Трувилѣ.
Съ этого времени плодотворная дѣятельность Боткина могла развиваться безъ всякихъ помѣхъ. Она была слишкомъ сложна, чтобы очертить ее краткими штрихами, и слишкомъ, спеціальна, чтобы сдѣлать ее вполнѣ удобопонятной для не врачей -- и если мы пытаемся теперь этого достигнуть, то чувствуемъ при этомъ сами, на сколько такая попытка превосходитъ наши слабыя силы.
Сдѣлавшись полновластнымъ хозяиномъ клиники, Боткинъ посвятилъ ей свои лучшія силы съ такимъ рвеніемъ и съ такою безкорыстною любовью, какія весьма рѣдки въ современныхъ клиницистахъ, всегда отвлекаемыхъ отъ преподавательскаго дѣла частною практикою, и какіе (что особенно безпримѣрно) сохранялись въ немъ на одинаковой высотѣ, нисколько не ослабѣвая съ годами, до самой смерти. Эта любовь къ клиникѣ составляла въ его жизни самое главное господствующее чувство, и всѣ другіе житейскіе интересы, не только общественные, не только частной практики, но даже я рѣшаюсь сказать, какъ это ни покажется невѣроятнымъ, а многимъ даже чудовищнымъ, интересы личнаго здоровья и благополучія, матеріальной будущности нѣжно любимой имъ семьи -- все это уходило у него на второй планъ, лишь только случайно затрогивался вопросъ о возможности прекращенія для него клинической дѣятельности. Между прочимъ вспоминается мнѣ, какъ въ концѣ 1887 г., за два года до его смерти, я, изслѣдовавъ его впервые въ Парижѣ, посовѣтовалъ оставить на годъ занятія и провести зиму въ Ниццѣ; онъ даже поблѣднѣлъ, замахалъ рѣшительно руками и, задыхаясь отъ волненія, вскричалъ: "ну, какъ ты можешь подать мнѣ такой совѣтъ? да развѣ ты не понимаешь, что клиника все для меня и что безъ нея я жить не могу? я тогда совсѣмъ пропащій человѣкъ" и т. д.-- и въ его горячихъ, взволнованныхъ словахъ слышалась такая искренность и непоколебимая убѣжденность фанатика, что оспаривать его не было никакой возможности.
Въ клиникѣ сосредоточилась вся его страсть къ наукѣ, и именно самая благородная сторона знаній -- примѣненіе ихъ къ жизни; отъ клиники онъ получалъ двойное удовлетвореніе Во 1-хъ, въ ней онъ продолжалъ учиться самъ, провѣряя все, что ему давали, какъ книгу, такъ и тѣ соображенія и задачи, которыя зарождались, вырабатывались и въ несмѣтномъ количествѣ накоплялись въ его постоянно работавшемъ мозгу; въ свою очередь и клиника, какъ непосредственное наблюденіе больныхъ, безпрестанно наталкивала его на новые вопросы и выводы, служившіе цѣлямъ его самообразованія.
Во 2-хъ, въ клиникѣ онъ любилъ, и чуть ли не больше всего, свое преподавательское дѣло; въ чтеніи лекцій онъ видѣлъ не простое исполненіе своего долга -- для него онѣ составляли живую, неодолимую потребность его натуры дѣлиться собственными обширными знаніями и прививать къ молодымъ формирующимся умамъ туже вѣру въ медицину, какъ точную науку, какая одушевляла его самого.
При такой-то безграничной любви къ дѣлу, при необыкновенныхъ способностяхъ, трудолюбіи и громадныхъ познаніяхъ Боткинъ, овладѣвъ клиникой, постарался поставить ее на такую высоту, на какой до него не стояла ни одна клиника у насъ, да едва ли и въ Западной Европѣ. Раньше, говоря о его берлинскихъ занятіяхъ, мы приравнивали его къ знаменитому клиницисту Траубе и находили между ними много сходнаго; и точно, среди европейскихъ клиницистовъ, только Траубе одинъ могъ соперничать своими клиническими дарованіями съ Боткинымъ, хотя и онъ во многихъ отношеніяхъ уступалъ, по нашему мнѣнію, русскому ученому. Траубе былъ сравнительно большій эклектикъ и сосредоточивался на нѣсколькихъ излюбленныхъ имъ вопросахъ, глубокой разработкѣ которыхъ онъ посвятилъ свои замѣчательныя способности и наблюдательность, тогда какъ Боткинъ охватывалъ своею любознательностью все, входящее въ рамки клинической медицины, и почти нѣтъ ни одного отдѣла болѣзней, въ изученіе котораго онъ не внесъ бы собственныхъ, самостоятельныхъ наблюденій. Особенно же, какъ преподаватель, Боткинъ былъ гораздо цѣльнѣе и симпатичнѣе, чѣмъ Траубе; въ;то время, какъ послѣдній изъ простого денежнаго разсчета старался какъ можно болѣе ограничить доступъ слушателей въ свою клинику и держалъ у входа въ нее сторожа, на обязанности котораго лежало не пропускать никого безъ билета, купленнаго оплатою гонорара, Боткинъ наоборотъ былъ самый доступный преподаватель; онъ, какъ трибунъ, любилъ говорить передъ набитой слушателями аудиторіей и, какъ сѣятель истины, радовался, что чѣмъ больше окружающая его толпа, тѣмъ и жатва для цѣлей преподаванія будетъ обильнѣе. Наконецъ, въ Траубе было много сухости и черствости, непріятно поражавшихъ въ его отношеніяхъ къ клиническимъ больнымъ; онъ смотрѣлъ на нихъ, какъ на объектъ изслѣдованія, какъ на неодушевленныя куклы, предназначенныя служить задачамъ преподаванія, а потому въ обращеніи его къ нимъ съ вопросами и при изслѣдованіи ихъ всегда были замѣтны грубость и всякое отсутствіе сочувствія къ положенію больного -- и эта рѣзкая манера учителя невольно усвоивалась его учениками.
Въ противоположность этому Боткинъ былъ воплощенная человѣчность и доброта: онъ такъ мягко и участливо обходился съ больными, съ такой искренней сострадательностью проникался страданіями ихъ, что одними этими врожденными своими качествами пріобрѣталъ неограниченное довѣріе больныхъ, причемъ такая естественная гуманность, чуждая всякой сантиментальности, оказывала прекрасное воспитательное дѣйствіе на слушателей, неизбѣжно привыкавшихъ даже во внѣшнихъ пріемахъ подражать обаятельной личности учителя, и дѣлала его клинику, при всѣхъ прочихъ ея медицинскихъ достоинствахъ, самой образцовой школой для будущихъ врачей Что же касается собственно до лекцій, то большею частью къ каждой изъ нихъ онъ готовился весьма старательно, перечитывалъ для нея массу сырого матеріала и зрѣло обдумывалъ ея планъ. Такая добросовѣстная подготовка дѣлала то, что его лекціи, не блистая особеннымъ краснорѣчіемъ и бьющими на впечатлительность молодежи фразами, являлись дѣловитой умной импровизаціей, въ которой все было разсчитано на то, чтобы слушатели какъ нельзя яснѣе и отчетливѣе поняли и основательнѣе усвоили излагаемую профессоромъ тему. Если же мы прибавимъ, что чтенія эти всегда сопровождались демонстраціями на больныхъ, производимыми съ самою совершенною техникою и съ безукоризненною тщательностью, то станетъ понятнымъ, какъ лекціи Боткина сильно дѣйствовали на слушателей, при отсутствіи всякихъ внѣшнихъ эффектовъ, именно своею сущностью, убѣдительной ясностью и обстоятельностью. Многіе изъ массы его учениковъ могли бы передать, какъ эта трезвость мысли профессора, вмѣстѣ съ его искреннимъ воодушевленіемъ своимъ дѣломъ, впервые заронили въ нихъ сѣмя безкорыстной любви къ наукѣ скрасившей впослѣдствіи всю ихъ жизнь, но наша родная инерція дѣлаетъ то, что мы покуда мало встрѣчаемъ въ печати такихъ разсказовъ; между тѣмъ они лучше всего помогали бы уяснить всю силу живого слова Боткина, его вліянія на молодежь и показать Значеніе его какъ преподавателя. А что ученики достойно цѣнили высокія качества учителя, наглядно доказывается тѣмъ взрывомъ глубокаго горя, какое вызвало извѣстіе о его смерти въ самыхъ глухихъ и отдаленныхъ углахъ Россіи, выразившимся въ цѣломъ рядѣ печальныхъ манифестацій; по нимъ хотя отчасти можно судить, какими рѣдкими феноменами являются въ нашей жизни такіе идеальные наставники, и какъ чувствуютъ это тѣ, кому судьба доставитъ счастливую возможность въ пору своего развитія находиться подъ ихъ руководствомъ и заимствовать хоть часть того свѣта, который они внесли съ собою въ жизнь человѣчества.
Нельзя не пожалѣть также, что и въ медицинской литературѣ сохранилось, относительно, весьма немного его лекцій, взявъ въ соображеніе почти 30-лѣтнюю преподавательскую дѣятельность Боткина.