И точно свадебная исторія замедлилась. Я, по окончаніи берлинскихъ лекцій, тотчасъ же, около 20-го марта, перебрался въ Прагу, 6 недѣль занимался тамъ на приватныхъ курсахъ и пригналъ такъ, что 1-го мая утромъ выѣхалъ въ Вѣну къ началу лѣтняго семестра. Первымъ моимъ дѣломъ было разыскать Боткина, что было не трудно; но, вступивши въ его квартиру, я сразу попалъ въ такое царство хаоса и суеты, что первыя мгновенія не могъ понять, что такое происходитъ тутъ, пока не объяснилось, что я угодилъ въ самый день свадьбы, которая назначена черезъ нѣсколько часовъ. Въ небольшомъ боткинскомъ салонѣ собрались всѣ пріѣхавшіе съ разныхъ сторонъ для участія въ торжествѣ; тутъ были и мать невѣсты изъ Москвы, и сестра ея съ мужемъ изъ Гамбурга, и братъ жениха -- художникъ, и его кузенъ, и еще не помню кто; всѣ эти гости съ трудомъ размѣстились въ комнатѣ, по тому что большая часть мебели была завалена дамскими нарядами, картонками изъ магазйновъ и пр.; на диванѣ бережно раскинулось эфирное подвѣнечное платье; медицинскія книги и другіе атрибуты ученой профессіи отодвинуты были въ задній уголъ, откуда они, и особенно среди нихъ микроскопъ, поднявъ свою металлическую блестящую голову, словно удивленно посматривали на вторженіе въ ихъ предѣлы такихъ легкомысленныхъ предметовъ.
Послѣ перваго взрыва радостной встрѣчи и объясненій, Боткинъ тотчасъ же вывелъ изъ другой комнаты свою невѣсту, познакомилъ меня съ ней, и нѣсколькихъ короткихъ минутъ разговора съ этой прелестной дѣвушкой достаточно было, чтобы она меня совсѣмъ обворожила своимъ дружескимъ и естественнымъ обращеніемъ -- и въ память того, что она въ теченіе многихъ лѣтъ была достойной подругой и идеальной женой Боткина, было бы непростительно съ моей стороны не отвести ей нѣсколько строкъ.
Отецъ Настасьи Александровны Боткиной былъ скромный, небогатый московскій чиновникъ, А. И. Крыловъ, мать же -- нѣмка. Сама же она, имѣя въ годъ замужества 25 лѣтъ, представлялась высокой, красивой дѣвушкой съ прекрасными черными глазами, но что ее дѣлало лучше всякой красавицы -- это тонкое изящество и удивительная тактичность, разлитыя во всемъ ея существѣ и бывшія слѣдствіемъ той солидной школы благовоспитанности, черезъ которую она прошла. А воспитана она была замѣчательно многосторонней основательно: она была отличная музыкантша и тонко понимала музыку, имѣла выработанный вкусъ и къ произведеніямъ живописи и къ произведеніямъ русской, французской и нѣмецкой литературъ и всѣми этими языками владѣла въ совершенствѣ. Въ довершеніе всего, она была очень умна, остроумна, жива и чутка ко всему хорошему и доброму; поэтому внесла въ существованіе Боткина тотъ мягкій, женственный элементъ, который при трудовой жизни дѣлаетъ семейный очагъ особенно привлекательнымъ; недаромъ всѣ друзья мужа высоко цѣнили ее и въ своей привязанности мало раздѣляли эту рѣдкую пару. И матерью она была самою образцовою въ томъ отношеніи, что страстно любя своихъ дѣтей, умѣла сохранить необходимое педагогическое самообладаніе, внимательно и умно слѣдила за ихъ воспитаніемъ, во время искореняла зарождавшіеся въ нихъ недостатки. Къ сожалѣнію и, вѣроятно, отъ частыхъ родовъ, здоровье ея стало слабѣть послѣдніе годы, и медленный и прогрессивный недугъ продолжалъ замѣтно, на глазахъ мужа и близкихъ, точить ея силы, омрачать ея духъ тяжелыми предчувствіями близкой смерти, пока не свелъ эту богато одаренную женщину преждевременно въ могилу.
Но я сдѣлалъ слишкомъ далекій и притомъ слишкомъ грустный забѣгъ впередъ, тогда какъ въ описываемый мною день въ Вѣнѣ все кругомъ находилось въ самомъ счастливомъ жизнерадостномъ настроеніи, и никакое облако не смущало общаго веселья. Боткинъ успѣлъ оцѣнить рѣдкія качества своей будущей жены, былъ влюбленъ въ нее безъ памяти и зная, что всѣ препятствія теперь устранены и черезъ, нѣсколько часовъ онъ будетъ съ ней соединенъ навѣки, бѣсновался и шалилъ какъ школьникъ. Меня засыпали похвалами за то, что я поспѣлъ во-время, хотя это вышло какъ-то случайно, и вскорѣ прогнали, чтобы дать время вычиститься и вырядиться къ вѣнчанью.
Послѣ вѣнчанья, совершеннаго протоіереемъ Раевскимъ, всѣ мы изъ церкви отправились на обѣдъ въ гостиницу Erzherzog Carl, гдѣ насъ набралось около 15 человѣкъ.
Всѣ послѣдующіе дни послѣ свадьбы прошли весело и шумно: назначались разные пикники по окрестностямъ, ходили гурьбой въ оперу, потомъ начались проводы пріѣзжавшихъ гостей, и наконецъ черезъ 2 1/2 недѣли и новобрачные покинули Вѣну, гдѣ я остался для занятій. Поѣхали Боткины на пароходѣ черезъ Линцъ, Регенсбургъ во Франкфуртъ, откуда свернули въ Эмсъ, Швальбахъ, Висбаденъ, Баденъ-Баденъ, гдѣ мужъ хотѣлъ познакомиться на мѣстѣ съ устройствомъ минеральныхъ водъ. Вначалѣ они мнѣ писали часто, но когда въ концѣ іюля, по окончаніи лѣтняго семестра, я покинулъ Вѣну и тоже отправился странствовать, притомъ большею частью пѣшкомъ, по Тиролю, Швейцаріи и верхней Италіи, переписка стала невозможной, потому что и они и я часто мѣняли мѣста своего пребыванія, и я совсѣмъ потерялъ молодую чету изъ виду. Съ начала сентября я попалъ въ Парижъ и началъ обзоръ тамошнихъ больницъ, положивъ остаться въ этомъ городѣ до 1-го ноября и уѣхать на зиму снова въ Берлинъ на зимній семестръ. Срокъ мой уже приходилъ къ концу, когда, а именно въ самыхъ послѣднихъ числахъ октября, пришло письмо отъ Боткина изъ Лондона, въ которомъ, коротко сообщая о томъ, что свое путешествіе они закончили островомъ Вайтомъ ради морскихъ купаній, писали, что на дняхъ они собираются въ Парижъ на зиму, а нѣсколько дней спустя я получилъ записку, увѣдомлявшую, что они прибыли въ Парижъ и помѣстились въ rue Fleurus противъ Люксамбургскаго сада.
Можно было бы сказать, что я нашелъ ихъ въ совершенно томъ же періодѣ медоваго счастья, если бы не то обстоятельство, что жена Боткина была уже въ интересномъ положеніи и переносила его не особенно легко, а ея частыя прихварыванія порой нарушали и безоблачное счастье Боткина. Ради ожидаемыхъ къ l-му февраля родовъ, они рѣшили зимовать и провести весну въ Парижѣ, слушать знаменитаго физіолога Клода Бернара и ходить въ больницы {Здѣсь кончается рукопись Бѣлоголоваго и дальнѣйшее изложеніе идетъ, съ небольшимъ добавленіемъ, по печатному тексту "Біографической библіотеки" Павленкова. Г. Д. }.
До сихъ поръ Боткинъ занимался безъ всякихъ помысловъ о будущемъ и, увлекаемый самой безкорыстной любовью къ наукѣ, расширялъ свои знанія, ни мало не заботясь о томъ, гдѣ и какъ онъ будетъ примѣнять ихъ; но теперь съ одной стороны онъ самъ начиналъ сознавать, что учился довольно и что пора приниматься за практическое приложеніе этихъ знаній, а съ другой стороны женитьба и вскорѣ рожденіе ребенка вынуждали подумывать о будущемъ, тѣмъ болѣе, что небольшой капиталъ, завѣщанный ему отцомъ, начиналъ истощаться. Но тутъ весьма кстати подоспѣло приглашеніе на профессуру изъ Петербурга. Съ восшествіемъ на престолъ императора Александра II обновленіе русской жизни, коснувшееся всѣхъ сторонъ ея, коснулось и высшихъ школъ, а въ томъ числѣ -- и петербургской медико-хирургической академіи. Въ 1857 г. президентомъ ея на мѣсто Пеликана назначенъ былъ проф. П. А. Дубовицкій; онъ горячо принялся за внутреннія преобразованія, пригласивъ къ себѣ въ помощники, въ званіи вице-президента, московскаго физіолога Глѣбова, о которомъ говорилось выше, и сообща съ нимъ рѣшилъ для подъема преподаванія подсвѣжить составъ профессоровъ молодыми силами, представившими доказательства своей научной подготовленности и талантливости. Такимъ образомъ въ исходѣ 1859 г. было послано приглашеніе занять каѳедры въ академіи находившимся заграницей Якубовичу, Боткину, Сѣченову, Беккерсу и Юнге, имена которыхъ сдѣлались извѣстными, благодаря ихъ трудамъ, помѣщеннымъ въ иностранныхъ медицинскихъ изданіяхъ. Изъ нихъ тогда Якубовичу было подъ 50 лѣтъ, и онъ былъ воспитанникъ харьковскаго университета, тогда какъ остальные четверо только
3-- 4 года какъ кончили курсъ въ московскомъ университетѣ, и они тѣмъ охотнѣе приняли это приглашеніе, что, будучи связаны близкой дружбой, видѣли возможность, при одновременномъ вступленіи ихъ въ академію, бороться съ обветшалой рутиной и старыми порядками совокупными, а не единоличными силами. Боткинъ, принявъ приглашеніе, выговорилъ для себя условіе пріѣхать въ Петербургъ не ранѣе осени 1860 г., чтобы имѣть время познакомиться съ парижскою школою и клиниками и привести къ концу начатыя работы. Всю эту зиму и часть лѣта онъ провелъ весьма дѣятельно въ Парижѣ, посѣщая лекціи Клода Бернара, клиники Бартеза, Труссо, Бушю и др.; тамъ же онъ написалъ свою докторскую диссертацію о всасываніи жира въ кишкахъ и отправилъ ее на разсмотрѣніе въ академію, окончилъ свою большую работу о крови и помѣстилъ ее въ Виргофскомъ "Архивѣ", вмѣстѣ съ другой работой объ эндосмозѣ бѣлка -- наблюденіе, которое онъ производилъ надъ куриными бѣлками, лишенными скорлупы, при помощи соляной кислоты; кромѣ того онъ работалъ надъ другими вопросами.
Къ сентябрю 1860 г. Боткинъ прибылъ въ Петербургъ и послѣ защиты диссертаціи немедленно былъ назначенъ исправляющимъ должность адъюнкта при академической клиникѣ 4-го курса, которою завѣдывалъ проф. Шипулинскій, человѣкъ не безъ дарованій и не безъ познаній, но больной и уже настолько отсталый въ своемъ дѣлѣ, что ему трудно было вести клинику въ уровень съ современными требованіями науки и бороться со своимъ свѣжимъ и высокоталантливымъ помощникомъ. Студенты вскорѣ оцѣнили достоинства и преимущества Боткина и стали охотнѣе ходить къ нему на лекціи, чѣмъ къ Шипулинскому; не прошло и мѣсяца послѣ выступленія Боткина въ клиникѣ, какъ отношенія между нимъ и его патрономъ испортились до невозможности, такъ что послѣ нѣсколькихъ діагностическихъ турнировъ надъ постелью больныхъ, въ которыхъ побѣда осталась за молодымъ ученымъ, Шипулинскій менѣе чѣмъ черезъ годъ подалъ въ отставку.