Быстро прошли эти 5 недѣль нашего сожительства съ Боткинымъ, и едва я успѣлъ осмотрѣться и освоиться въ Берлинѣ, какъ онъ сталъ собираться въ Вѣну, находя, что исчерпалъ все, что ему могъ дать Виргофъ и патологическій институтъ и желая познакомиться съ спеціальными особенностями другихъ большихъ европейскихъ университетовъ. Онъ закончилъ всѣ начатыя имъ химическія и микроскопическія работы надъ кровью, надъ вліяніемъ на кровяные шарики различныхъ агентовъ, надъ кровообращеніемъ въ брыжжейкѣ лягушки и еще нѣсколько другихъ.

Намъ впервые пришлось жить такъ неразлучно, и за эти 5 недѣль мы сошлись еще тѣснѣе и дружнѣе, чѣмъ за всѣ предыдущіе годы знакомства хотя, казалось бы, и въ натурахъ нашихъ, и во вкусахъ, и въ самыхъ взглядахъ на предстоявшую намъ общественную дѣятельность было мало -общаго. Онъ сталъ чистымъ жрецомъ науки еще больше, чѣмъ прежде, и совсѣмъ замкнулся въ ея предѣлахъ; его обширный аналитическій умъ совершенно удовлетворялся "безграничнымъ полемъ изслѣдованія, какое раскрывалось передъ нимъ по мѣрѣ того, какъ его знанія дѣлались точнѣе, глубже и шире, и это поглощеніе всего его существа наукой было въ немъ совсѣмъ безкорыстно, безъ всякой примѣси какихъ нибудь честолюбивыхъ разсчетовъ и эгоистическихъ цѣлей; въ данное время онъ весь жилъ текущими своими занятіями, расширялъ и накапливалъ знанія, нимало не загадывая о томъ, гдѣ и какъ онъ будетъ примѣнять ихъ, и никогда не рисуя себѣ своего будущаго. Я же оставался тѣмъ же безалабернымъ юношей, какъ и въ пору студенчества и, занимаясь старательно медициной, въ тоже время отвлекался отъ нея въ сторону и литературой, и политическими, и общественными вопросами; даже въ медицинскихъ занятіяхъ я разбрасывался но всѣмъ практическимъ спеціальностямъ, которыя богато развернулъ передо мной Берлинъ, такъ какъ строилъ всю свою будущую практическую дѣятельность въ родной Сибири, гдѣ, по свойству тогдашней провинціальной практики, непозволительно было отдавать себя какой нибудь одной спеціальности, а надо было быть въ одномъ лицѣ и хирургомъ, и внутреннимъ врачемъ, и окулистомъ, и т. д. Но и этимъ я не ограничивался, и чуть открывалась возможность, я на всѣхъ рысяхъ бѣжалъ изъ больницы въ универтитетъ, чтобы прослушать лекцію какой нибудь знаменитости въ совершенно чуждой мнѣ области знаній, наприм., тогда 80-тилѣтняго географа Риттера, метереолога Дове и имъ подобныхъ. Боткинъ журилъ меня за эту энциклопедичность и разбросанность въ занятіяхъ, а я въ свою очередь глумился надъ его приверженностью къ теоріямъ, хотя въ глубинѣ души искренно уважалъ его за кропотливую и основательную провѣрку знаній, какъ за качества, отсутствіе которыхъ я чувствовалъ въ себѣ на каждомъ шагу. И не смотря на эту противоположность нашихъ характеровъ и склонностей, мы жили душа въ душу, не имѣя другъ отъ друга ничего заповѣднаго; между прочимъ, въ это время Боткинъ задумалъ жениться и, пославъ незадолго до выѣзда изъ Берлина предложеніе въ Москву, находился въ ожиданіи отвѣта въ сильномъ волненіи; въ такомъ невырѣшенномъ положеніи передъ самимъ Рождествомъ онъ уѣхалъ въ Вѣну.

Послѣ этой разлуки между нами поддерживалась постоянная переписка; письма Боткина, за весьма малыми исключеніями, сохранились у меня въ цѣлости, и хотя они скорѣе интимнаго характера и лишены общаго выдающагося значенія, я позволяю себѣ передать многія изъ нихъ, полагая, что личность Боткина въ собственномъ непосредственномъ разсказѣ о своей текущей жизни яснѣе обрисуется и больше выиграетъ въ глазахъ читателей.

Вскорѣ послѣ отъѣзда я получилъ отъ него слѣдующее письмо:

"Вѣна, 2-го января, 1859 г.

"Поздравляю тебя съ новымъ годомъ; все, что можетъ пожелать тебѣ хорошій другъ -- всего того желаю тебѣ: не хандрить по Сибири, привыкнуть поскорѣе къ одинокой жизни и помириться съ нею хоть на нѣкоторое время; да помогутъ тебѣ въ этихъ подвигахъ -- целлюлярная патологія и открытія въ области химіи.

"Благодарю тебя за пересылку моихъ писемъ; ты можешь себѣ представить, съ какимъ томительнымъ нетерпѣніемъ поджидалъ я извѣстій изъ Москвы, и только послѣдняя почта принесла мнѣ желанную вѣсточку, которую я получилъ наканунѣ новаго года, и весь вчерашній день ходилъ, какъ пьяный. Поздравить меня ты можешь, но до сихъ поръ я еще ничего не могу сказать, когда и гдѣ будетъ свадьба? Надѣюсь съ слѣдующей почтой получить болѣе обстоятельныя извѣстія, которыя, конечно, сообщу тотчасъ же тебѣ, какъ человѣку, принимающему живое участіе въ моихъ благихъ намѣреніяхъ. Всѣ праздники прошли для меня незамѣтно, потому что лекціи продолжались за исключеніемъ первыхъ двухъ дней. До сихъ поръ я вполнѣ удовлетворенъ только лекціями Людвига {Профессоръ физіологіи.}, превосходящими всякое ожиданіе ясностью и полнотою изложенія; лучшаго физіолога мнѣ еще не приходилось слышать; личность Людвига -- самая милѣйшая, простота и любезность въ обращеніи поразительны. Оппольцеръ {Клиницистъ.} безъ сомнѣнія отличный практикъ, но такъ часто грѣшитъ противъ науки, что все-таки нельзя назвать его хорошимъ клиницистомъ въ полномъ смыслѣ этого слова. Соврать противъ химіи, противъ патологической анатоміи, даже противъ физіологіи ему случается нерѣдко, но при всемъ этомъ онъ прекрасный наблюдатель, смѣтливый діагностъ -- вообще типъ хорошаго практическаго врача. Впрочемъ посмотрю, что будетъ дальше. Гебра {Проф. накожной клиники.} хорошъ страшнымъ количествомъ матеріала, какой онъ представляетъ слушателямъ, но лекціи Беренширунча въ тысячу разъ научнѣе и дѣльнѣе -- и я радъ, что прослушалъ берлинскаго дерматолога, заклятаго врага вѣнскаго. Кромѣ этихъ лекцій много работалъ я дома съ кровяными шариками и, кажется, скоро окончу эту работу. До сихъ поръ изъ своего предмѣстья Аlservorstadt я выходилъ не болѣе двухъ или трехъ разъ въ городъ, который, по моему, въ подметки не годится Берлину. Вѣна мнѣ положительно не нравится, а жители ея еще меньше; интеллектуальная физіономія сѣвернаго человѣка исчезаетъ здѣсь и замѣняется рабскою, вкрадчивою; люди здѣсь такіе рабы, что противно на нихъ глядѣть; лѣзутъ цѣловать руки и едва не позволяютъ бить себя по щекамъ dem gnädigen Herrn. Квартира моя хоть и дорогонька, но отличная; не пишу тебѣ адреса, потому что забылъ названіе улицы; пиши пока къ Сѣченову. Поклонись Гоппе, Магавли {Извѣстный петербургскій окулистъ, который тогда занимался въ Берлинѣ.} и всему Берлину, о которомъ я частенько вспоминаю.

Не забывай твоего пріятеля и въ свободную минутку черкни любящему тебя Сергѣю Боткину".

Изъ двухъ, имѣющихся у меня подъ руками послѣдующихъ писемъ Боткина изъ Вѣны, я ограничусь приведеніемъ отрывковъ: изъ нихъ -- первый, отъ 2-го февраля, веселое и радостное, возбужденное по случаю скораго пріѣзда невѣсты; онъ пишетъ: "Свадьба въ Вѣнѣ будетъ очень скоро, т. е. до поста, слѣдовательно, въ 20-хъ числахъ здѣшняго февраля; невѣста выѣзжаетъ изъ Москвы 2-го февраля нов. ст.; кажется, пріѣдетъ кто нибудь изъ моихъ братьевъ. Можешь себѣ вообразить, въ какихъ счастливѣйшихъ мечтаніяхъ обрѣтается въ настоящія минуты твой пріятель. Все мечтаю и пріискиваю случай полежать на диванѣ съ сигаркой, да подумать о предстоящей блаженной перемѣнѣ. Впрочемъ не думай, душа моя, чтобы такъ проводилъ я до сихъ поръ все это время. На меня напалъ такой духъ дѣятельности, что я едва съ нимъ справлялся. Работалъ съ 8-ми ч. утра до 12-ти ч. постоянно, никуда не выходилъ, кромѣ какъ по медицинскимъ надобностямъ. Подъ нервнымъ возбужденіемъ ожиданія писемъ, работы мои шли какъ по маслу, и почти каждая недѣля давала мнѣ результаты, изъ которыхъ сообщаю тебѣ одинъ чрезвычайно важный; о немъ ты по секрету скажешь только Гоппе, прося его удержать при себѣ: мочевина растворяетъ человѣческіе и собачьи красные кровяные шарики, не производя, слѣдовательно, на нихъ того дѣйствія, какъ на лягушачьи. Фактъ чрезвычайно важенъ для физіологіи и патологіи; я его буду изслѣдовать дальше, дѣлая опыты съ инъекціями мочевины въ вены. Людвигъ приглашаетъ меня къ себѣ работать, чѣмъ, вѣроятно, я и воспользуюсь современенъ. Передай Гоппе, что лѣтомъ буду къ нимъ въ Берлинъ, чему отъ души радуюсь, потому что Вѣной недоволенъ, а остаюсь въ ней только для очищенія патологичной совѣсти. Здѣсь многому не выучишься. Порядочному человѣку въ Вѣнѣ больше 3-хъ мѣсяцевъ быть грѣхъ, что имѣй въ виду и пользуйся Берлиномъ. Смѣю ли надѣяться, что ты будешь у меня на свадьбѣ или нѣтъ? Подумай и напиши скорѣе, тогда я тебя увѣдомляю о днѣ. Если пріѣдешь, то поцѣлую тебѣ обѣ ручки, если же нѣтъ, то поплюю на нихъ".

Пріѣздъ невѣсты почему-то отсрочился, о чемъ онъ извѣстилъ меня въ письмѣ отъ 5-го марта, написанномъ далеко не въ прежнемъ радостномъ тонѣ. "Свадьба моя отложилась до послѣдняго числа апрѣля,-- писалъ онъ -- невѣста выѣзжаетъ только въ половинѣ марта изъ Россіи. Это извѣстіе получилъ по телеграфу тогда, когда уже начиналъ считать оставшіеся часы до счастливѣйшаго дня моей жизни. Оно меня такъ озадачило, что я почти до сихъ поръ не приду въ себя. Вскорѣ послѣ телеграфа я захворалъ снова своими болями въ сторонѣ печени и цѣлую недѣлю не могъ выходить изъ комнаты и до сихъ поръ нахожусь въ самомъ отвратительномъ состояніи духа. Одна бѣда никогда не приходитъ; телеграфъ, болѣзнь, а тутъ еще письмо, посланное мною къ невѣстѣ, пропало на почтѣ. Что прикажешь послѣ этого дѣлать, какъ не ходить, повѣся голову; не работается, не пишется -- чортъ знаетъ, что такое. Получилъ письмо отъ Гоппе, на которое буду ему отвѣчать, когда пройдетъ скверное настроеніе; теперь только поклонись ему и скажи, что мочевина была химически чиста, а почему они не замѣчали этого прежде, объясню послѣ, когда буду человѣкомъ"...