IV.
Вюрцбургъ.-- Берлинъ.-- Берлинскій патологическій институтъ.-- Виргофъ.-- Траубе.-- Наше совмѣстное житье съ Боткинымъ.-- Его отъѣздъ въ Вѣну.
Проѣхавъ прямо въ Вюрцбургъ, Боткинъ съ великимъ увлеченіемъ набросился на работу. Послѣ патологической анатоміи московскаго университета, ея устарѣвшаго преподаванія, на лекціяхъ Виргофа передъ нимъ открылся совершенно новый міръ знаній, то неизвѣстное ему дотолѣ животворное направленіе въ медицинѣ, котораго онъ вскорѣ сдѣлался однимъ изъ ревностныхъ и видныхъ поборниковъ. Для непосвященныхъ скажемъ коротко, что Виргофъ считается справедливо творцомъ ученія о клѣточкѣ въ животномъ организмѣ, легшемъ въ основаніе современной намъ науки; причемъ онъ не только создалъ его, но и сложилъ въ стройное цѣлое. Главнымъ орудіемъ въ дѣлѣ его открытій явился микроскопъ -- инструментъ, не находившій въ преподаваніи медицины въ Москвѣ еще никакого употребленія, такъ что студенты наши того времени, если и видали иногда его, то издали, на почтительномъ отдаленіи, и считали егоза какое-то таинственное, кабалистическое орудіе. Боткину такимъ образомъ пришлось начинать новую науку съ азовъ, съ знакомства съ микроскопомъ, съ элементарнаго изученія какъ нормальной, такъ и патологической гистологіи. Онъ какъ нельзя лучше понялъ громадное значеніе новаго направленія и всю цѣну личнаго руководительства Виргофа, такъ что когда послѣдній осенью того же 1856 года получилъ приглашеніе на каѳедру въ Берлинъ, то и Боткинъ тотчасъ же перебрался за нимъ въ прусскую столицу.
Это появленіе Виргофа въ Берлинѣ, вторичное, такъ какъ онъ и ранѣе былъ тамъ университетскимъ профессоромъ, но въ 1849 году былъ удаленъ правительствомъ за либеральный образъ мыслей -- придало берлинскому медицинскому факультету тѣ блескъ и славу, которые до сихъ поръ дѣлаютъ изъ этого города что то вродѣ Мекки для врачей всѣхъ національностей. Въ центрѣ обширнаго сада, гдѣ помѣщаются клиники Charitй; вскорѣ возникло, по мысли Виргофа, зданіе патологическаго института со всѣми необходимыми для занятій приспособленіями, и Боткинъ сталъ въ немъ почти безвыходно проводить цѣлые дни, дѣля свои занятія, между микроскопомъ и лабораторіей, которой тогда завѣдывалъ Гоппе-Зейдеръ, въ настоящее время весьма извѣстный профессоръ страсбургскаго университета.
Кромѣ того онъ аккуратно посѣщалъ расположенную въ томъ же больничномъ саду клинику проф. Траубе, ибо эта клиника отличалась не столько богатствомъ матеріала, сколько всестороннимъ и строго-научнымъ изученіемъ его, что было особенно дорого для Боткина. И дѣйствительно, въ ряду славныхъ клиницистовъ нашего вѣка Траубе принадлежитъ одно изъ первыхъ мѣстъ; этотъ невзрачный съ виду и очень скромный маленькаго роста человѣкъ, съ типичными чертами еврейской физіономіи! обладалъ, какъ клиницистъ, первоклассными и драгоцѣнными способностями, имѣвшими именно много общаго съ тѣми, какія были присущи и натурѣ Боткина. Кромѣ одинаково основательной подготовки въ физіологіи и мастерского владѣнія методами изслѣдованія, онъ тоже поражалъ необыкновенною наблюдательностью и пытливостью ума, помогавшими во всякомъ самомъ шаблонномъ клиническомъ больномъ уловить индивидуальныя особенности и разборъ его сдѣлать интереснымъ и поучительнымъ не только для студентовъ, но и для врачей,-- даже для послѣднихъ, какъ лучшихъ цѣнителей всѣхъ тонкостей діагностики, еще въ большей степени, чѣмъ для первыхъ. И у Траубе, какъ у Боткина, мысль работала неутомимо и постоянно въ одномъ и томъ же направленіи, не отвлекаясь ничѣмъ, выходящимъ изъ сферы любимой спеціальности, поэтому голова у обоихъ была полна множествомъ возникшихъ въ ней и не разработанныхъ еще вопросовъ и гипотезъ, и, высказывая ихъ мелькомъ передъ слушателями, они открывали послѣднимъ неизвѣданные еще горизонты науки и бросали новый свѣтъ на многое. Почти съ каждой лекціи отъ нихъ обоихъ можно было вынести что-нибудь свѣжее, новое, чего не вычитаешь ни въ какой книгѣ: мысль или наблюденія, не сдѣлавшіеся пока общимъ достояніемъ науки, а только назрѣвавшія въ мозговой лабораторіи профессора. Я уже выше сказалъ, что самъ Боткинъ, какъ слушатель, высоко цѣнилъ эти достоинства въ Траубе, и, послѣ его лекцій, его уже не могъ удовлетворить ни одинъ изъ тогдашнихъ знаменитыхъ клиницистовъ -- ни Оппольцеръ, ни Шкода, ни Труссо, не говоря уже о старикѣ Шенлейяѣ, который въ бытность Боткина въ Берлинѣ завѣдывалъ тамъ же госпитальной клиникой, но уже представлялъ изъ себя полную руину, весьма почтенную по прежнимъ заслугамъ, только безплодно занимавшую живое мѣсто. Съ Траубе же у Боткина вплоть до смерти перваго поддерживались самыя дружескія отношенія, и Боткинъ, во всякій свой проѣздъ черезъ Берлинъ, непремѣнно навѣщалъ своего собрата, обѣдалъ у него и былъ знакомъ семьями.
Но, заговоривъ о профессіональномъ сходствѣ этихъ двухъ даровитыхъ наставниковъ, т. е. Траубе и Боткина, необходимо отмѣтить и огромное различіе, бывшее между ними, и которое заставляетъ насъ отдать несравненно большее преимущество безцѣннымъ качествамъ Боткина. Траубе былъ очень черствый человѣкъ, съ своими клиническими больными всегда непривѣтливъ, безстрастенъ, смотрѣлъ на нихъ какъ на объектовъ, подлежащихъ изслѣдованію, какъ на неодушевленныхъ куколъ, требовавшихъ починки. Особенно непріятно и даже отталкивающимъ образомъ дѣйствовалъ на слушателей тотъ способъ, какимъ онъ обставилъ доступъ въ свою клинику: за право посѣщенія ея въ теченіе семестра всякій слушатель долженъ былъ внести лично профессору два фридрихсдора (около 15 рублей) гонорара и получалъ взамѣнъ его билетъ, который надо было каждый разъ предъявлять при входѣ въ его больничныя палаты сторожу, строго охранявшему этотъ входъ; исключенія не дѣлалось ни для кого, такъ что врачи, попадавшіе въ Берлинъ проѣздомъ и на нѣсколько недѣль, лишены были возможности попасть въ клинику Траубе и воспользоваться первокласными достоинствами ея руководителя. Эта нравственная сторона у Боткину была совершенно иная, и въ этомъ отношеніи онъ стоялъ неизмѣримо высоко надъ Траубе, какъ болѣе идеальный наставникъ молодыхъ поколѣній врачей; многія тысячи его паціентовъ и тысячи слушателей нашего клинициста могутъ засвидѣтельствовать его всегда мягкое и необыкновенно сердечное обращеніе съ больными, его безсребріе, его беззавѣтное, чуждое всякихъ личныхъ разсчетовъ, служеніе не только самой наукѣ, но и каждому страждущему человѣку; эти гуманныя его качества придавали его дѣятельности такой яркій цвѣтъ, что мы, упоминая о нихъ теперь лишь мимоходомъ, навѣрное вернемся къ нимъ впослѣдствіи.
Кромѣ клиники Траубе, Боткинъ посѣщалъ еще лекціи извѣстныхъ въ то время -- невролога Ромберга и сифилидолога Беренширунга, но преимущественно отдавалъ свое время патологическому институту, занимаясь у Виргофа на его гистологическомъ и демонстративномъ курсахъ, присутствуя при его вскрытіяхъ и работая въ химической лабораторіи. Результатомъ этихъ занятій было появленіе нѣсколькихъ самостоятельныхъ его трудовъ въ печати, исключительно въ ежемѣсячномъ "Виргофскомъ архивѣ"; первое же сообщеніе его на русскомъ языкѣ относилось, если не ошибаюсь, къ 1858 г. въ начавшей издаваться тогда московской медицинской газетѣ подъ редакціею д-ра Смирнова и знакомило съ описаніемъ Солейлевскаго поляризаціоннаго аппарата для опредѣленія бѣлка и сахара.
Объ этой своей берлинской рабочей порѣ Боткинъ всю жизнь хранилъ самыя теплыя благодарныя воспоминанія. Тамошняя его жизнь стала еще полнѣе и менѣе одинока, когда въ 1857 году въ Берлинъ пріѣхали для занятій И. М. Сѣченовъ, офталмологъ Юнге и покойный хирургъ Беккерсъ; они тотчасъ же составили дружескій кружокъ, связанный общностію духовной жизни и интересовъ и стали неразлучно проводить время, свободное отъ медицинскихъ занятій; трогательная и нѣжная дружба Боткина съ Сѣченовымъ продолжалась до самой его смерти. Пользуясь продолжительностью вакацій въ берлинскомъ университетѣ, Боткинъ проводилъ ихъ обыкновенно въ Москвѣ въ родной семьѣ, и въ одинъ изъ этихъ пріѣздовъ, кажется, въ 1857 году онъ внезапно и тяжко захворалъ такими загадочными и бурными припадками, что болѣзнь его тогда была принята за острое воспаленіе брюшины, и только впослѣдствіи, когда припадки стали повторяться часто и въ болѣе смягченной формѣ, онъ убѣдился, что то была колика желчныхъ камней -- болѣзнь, съ которой онъ не разставался до смерти и которую онъ до поразительной тонкости изучилъ въ самомъ себѣ, особенно въ тѣхъ ея замаскированныхъ и отраженныхъ проявленіяхъ, въ какихъ она нерѣдко можетъ ускользнуть при изслѣдованіи даже у очень опытныхъ врачей.
Въ августѣ 1858 года, когда Боткинъ по обыкновенію отды халъ въ Москвѣ, я тамъ совершенно неожиданно столкнулся съ нимъ. Случилось это такъ. Я прожилъ 8 года безвыѣздно въ Иркутскѣ, исправляя тамъ должности то городового, то окружного и даже ветеринарнаго врача,-- и подъ конецъ этого пребыванія двое изъ моихъ товарищей, Шоръ и Свирскій, первый -- практиковавшій въ смоленской губерніи, а второй -- въ. ярославской губерніи, въ письмахъ стали сманивать меня предложеніемъ -- ѣхать съ ними вмѣстѣ за границу для занятія въ тамошнихъ университетахъ на годъ или на два, смотря по тому, насколько хватитъ нашихъ, внесенныхъ на этотъ предметъ въ складчину, денегъ. На письмахъ мы обговорили всѣ подробностями все выходило такъ обольстительно и прекрасно, что я съ радостью вступилъ въ этотъ тріумвиратъ и въ началѣ іюля выѣхалъ изъ Иркутска, условившись съѣхаться съ моими компаніонами въ Москвѣ. Разочарованія мои начались съ Нижняго, гдѣ меня на почтѣ ожидало письмо отъ Шора съ извѣстіемъ, что онъ по непредвидѣннымъ обстоятельствамъ отказывается отъ участія въ поѣздкѣ, такъ какъ ѣдетъ за границу съ знакомой семьей въ качествѣ врача. Но въ Москвѣ встрѣтило меня еще большее горе; я на завтра же по пріѣздѣ пустился розыскивать Свирскаго и нашелъ его умирающимъ въ злой чахоткѣ, а черезъ нѣсколько дней проводилъ тѣло бѣднаго друга на кладбище. Такое печальное - начало моего путешествія сильно меня поразило, и я было началъ колебаться, не лучше ли повернуть мнѣ назадъ въ родную даль, чѣмъ пускаться одному въ невѣдомыя иноземныя страны, объ условіяхъ жизни въ которыхъ я, живя въ глубинѣ Сибири, не имѣлъ ни малѣйшаго понятія; и я не знаю, чѣмъ бы кончились эти колебанія, если бы одинъ изъ встрѣченныхъ мной на похоронахъ Свирскаго однокурсниковъ не сказалъ мнѣ, что на дняхъ столкнулся на улицѣ съ пріѣхавшимъ изъ Берлина Боткинымъ. Трудно выразить, какъ я обрадовался этому извѣстію и, чтобы провѣрить его, тотчасъ отправился въ боткинскій домъ, гдѣ и нашелъ дѣйствительно С. П., цвѣтущаго здоровьемъ и по прежнему оживленнаго и веселаго. Онъ съ такою любовью, съ такимъ увлеченіемъ сталъ говорить о Виргофѣ, о клиникахъ, такъ ярко описалъ богатыя и для всѣхъ открытыя сокровища берлинскаго университета, что мы тутъ же порѣшили въ началѣ зимняго семестра съѣхаться въ Берлинѣ, и что онъ тамъ берется быть моимъ руководителемъ на первыхъ порахъ.
Разныя обстоятельства задержали меня въ Петербургѣ дольше, чѣмъ я предполагалъ и помѣшали воспользоваться лучшимъ и кратчайшимъ сообщеніемъ съ Германіею, т.-е. пароходнымъ, на Штетинъ, и я долженъ былъ пуститься въ почтовой каретѣ черезъ Ригу, Таурогенъ, Тильзитъ на Кенигсбергъ; отсюда тогда начиналась желѣзная дорога въ Берлинъ, куда я и попалъ около 20-го ноября, т. е. три недѣли послѣ начала семестра, когда Боткинъ меня и ждать пересталъ. Онъ тѣмъ болѣе мнѣ обрадовался, что всѣ старые товарищи разъѣхались: Сѣченовъ уѣхалъ въ Вѣну, Юнге -- въ Гейдельбергъ, Беккерсъ -- въ Парижъ,-- и предложилъ мнѣ переѣхать къ нему и жить вмѣстѣ до конца декабря, послѣ чего онъ собирался переселиться въ Вѣну по приведеніи къ концу всѣхъ работъ, начатыхъ имъ въ Берлинѣ; для меня предложеніе это явилось сущимъ кладомъ, и я изъ отеля тотчасъ же перебрался въ квартиру Боткина, занимаемую имъ въ Луизенштрассе и выходившую окнами на садъ больницы Charitй. Квартирка была небольшая, но удобная, какъ близостью отъ главныхъ пунктовъ всѣхъ медицинскихъ занятій, такъ и своею уютностью: она состояла изъ 2-хъ комнатъ, одно изъ нихъ служила намъ спальней, а другая -- салономъ. На завтра же Боткинъ свелъ меня въ патологическій институтъ, представилъ Виргофу и его ближайшимъ помощникамъ -- Гоппе и Реклинггаузену, тогда только что кончившему курсъ, а теперь извѣстному профессору страсбургскаго университета, а также и профессору Траубе, и по любезности, съ какой они меня приняли, можно легко было судить о близости и уваженіи, какими пользовался среди нихъ Боткинъ. По указанію же Боткина я не медля абонировался на болѣе необходимые курсы и съ перваго же дня погрузился въ работу. Жизнь наша потекла тѣмъ размѣреннымъ и правильнымъ темпомъ, столь свойственнымъ трудовой жизни нѣмецкихъ университетовъ и которая вначалѣ кажется черезчуръ рутинною и однообразною намъ, русскимъ, мало пріученнымъ къ методичности и порядку. Вставали мы рано, чуть начинало свѣтать позднее декабрьское утро, быстро одѣвались, на ходу проглатывали горячую горьковатую жидкость, долженствовавшую изображать изъ себя кофе, и на всѣхъ парахъ летѣли въ. больницу, обѣдали иногда вмѣстѣ, иногда порознь въ ресторанѣ ближайшаго въ больницѣ отеля Тенфера, нѣсколько десятилѣтій служившаго главнымъ пристанищемъ пріѣзжихъ иностранныхъ врачей, опять шли въ институтъ или на лекціи -- и только къ 7-ми или 8-ми часамъ вечера сходились, наконецъ, вмѣстѣ дома. Тутъ на сцену являлась тотчасъ же наша массивная хозяйка старуха фрау Крейеръ, съ чаемъ и холоднымъ мясомъ; мы чайничали, отдавались съ наслажденіемъ часа два болтовнѣ и затѣмъ садились за книги или письма до тѣхъ поръ, пока башенный бой часовъ не возвѣщалъ намъ полуночи и что пора ложиться спать. Случалось нерѣдко, что Боткинъ, увлекшись какой нибудь интересной медицинской книгой, нарушалъ это правило и засиживался далеко позже -- и за то назавтра приходилось чуть не насильно стаскивать его съ постели, потому что поспать онъ очень любилъ; поэтому онъ особенно цѣнилъ воскресенья, такъ какъ могъ тогда дать полную волю своему сну и встать въ 10 часовъ. Къ тому же, въ субботу и лекціи и всякія занятія заканчивались раньше, часамъ къ 3-мъ или 4-мъ, и мы этотъ вечеръ, а также и воскресный, посвящали разнымъ берлинскимъ развлеченіямъ -- театрамъ, концертамъ, заглядывали и на шпитцбалы, но особенно обязательнымъ считалось отпраздновать эти свободные дни посѣщеніемъ концертовъ знаменитой Либиховской капеллы. Боткинъ оставался по прежнему большимъ любителемъ музыки, а оркестръ Либиха составлялъ тогда одну изъ драгоцѣннѣйшихъ достопримѣчательностей Берлина: превосходно сыгравшійся подъ управленіемъ искуснаго дирижера, онъ съ поразительною тонкостью исполнялъ лучшія классическія творенія нѣмецкой музыки, давая общедоступные концерты по 5 зильбергрошей за входъ, т. е. по 15 коп., въ разныхъ локаляхъ (такъ называлось нѣчто среднее между трактиромъ и пивной) города, гдѣ за отдѣльными столиками помѣщались берлинцы съ ихъ семьями, кто за кружкой пива, кто -- за чашкой кофе, мужья -- нещадно дымя дешевыми сигарами, а жены, занимаясь вязаньемъ чулокъ въ то время, какъ увлекательные звуки музыки Бетховена, Моцарта, Гайдна, Глюка и др. неслись съ эстрады, съ которой тощій и совсѣмъ сѣдой Либихъ, какъ великій магъ, электризовалъ эту простую толпу бюргеровъ и ремесленниковъ, до того жадно ловившую всѣ оттѣнки чудной музыки, что въ огромной залѣ царствовало самое благоговѣйное молчаніе. Увлеченіе Боткина этими концертами передалось и мнѣ, и я впослѣдствіи никого не упускалъ случая, когда являлась возможность "сбѣгать къ Либиху".