Наконецъ, учащіеся встрѣчали счастливый для себя составъ преподавателей въ клиникѣ внутреннихъ болѣзней 5-го курса, т. е. въ Екатерининской больницѣ. Завѣдывалъ этой клиникой профессоръ I. В. Варвинскій, хотя не особенно даровитый, но образованный и свѣдущій практикъ; онъ переведенъ былъ въ Москву изъ дерптскаго университета и носилъ на себѣ еще печать свѣжести и дѣловитости нѣмецкой школы того времени, хорошо владѣлъ методами изслѣдованія, отдавалъ должное значеніе патологической анатоміи и старательно слѣдилъ за клинической иноземной литературой, такъ что студенты, послѣ малонаучной и непитательной терапевтической клиники 4-го курса, попадали на лекціи Варвинскаго какъ въ обѣтованную землю, гдѣ дѣло велось весьма добропорядочно и гдѣ ихъ голодъ въ клиническихъ познаніяхъ получалъ достаточное удовлетвореніе. Но еще болѣе полезнымъ для нихъ былъ адъюнктъ Варвинскаго -- П. Л. Пикулинъ; это былъ совсѣмъ молодой человѣкъ, съ очень привлекательнымъ, скорѣе дѣвическимъ лицомъ, съ большими мягкими глазами и удивительно нѣжнымъ румянцемъ на щекахъ. Онъ не надолго до того воротился изъ заграничной поѣздки для усовершенствованія своего образованія и при своей талантливости, хорошемъ запасѣ знаній и умѣньѣ владѣть способами изслѣдованія, могъ считаться образцовымъ преподавателемъ и діагностомъ. Къ несчастію, тяжелая и неизлечимая болѣзнь скоро прервала его ученую Дѣятельность, отъ которой унивёрситетъ въ правѣ былъ ожидать много; въ описываемое же время онъ былъ цвѣтущаго здоровья и самъ горячо искалъ работы и примѣненія своихъ знаній. Кромѣ того Пикулинъ былъ женатъ на сестрѣ Боткина, былъ очень друженъ съ нимъ и, зная черезъ него, до чего студенты вступали въ послѣдній годъ своего университетскаго образованія плохо обученными въ элементарномъ изслѣдованіи больныхъ, самъ предложилъ изъ заниматься съ ними по вечерамъ -- и вотъ эти вечернія занятія оказались особенно драгоцѣнными и назидательными для насъ, потому что первыя познакомили съ истинной діагностикой, которая хотя и преподавалась по программѣ на 3-мъ курсѣ, новъ такой архаической формѣ, что мы смотрѣли на постукиваніе и выслушиваніе, какъ на шарлатанство. Только теперь, подъ руководствомъ этого горячо занявшагося съ нами наставника, началъ раскрываться передъ нами темный до того міръ изслѣдованія болѣзней легкихъ и сердца; мы обзавелись стетоскопами, стали неутомимо выслушивать и наколачивать до мозолей свои пальцы (тогда плесиметры и молотки не были еще въ такомъ ходу, какъ теперь), провѣряли другъ друга и закидывали молодого профессора вопросами, а онъ съ неослабнымъ усердіемъ и неутомимостью старался удовлетворить нашу любознательность и разъяснить все доступное. Эти занятія съ Никулинымъ значительно подвинули впередъ наше медицинское образованіе, я только лѣнивый не извлекалъ изъ нихъ пользы; но особенно ярко освѣтили они блестящія стороны Боткина и выставили его превосходство; талантливыхъ юношей на курсѣ было немало; большинство занималось съ замѣчательнымъ стараніемъ, но всѣ признавали въ немъ первоклассную звѣзду курса, высоко цѣнили его рѣдкую даровитость и ужъ тогда предсказывали его выдающуюся будущность. Онъ такъ легко схватывалъ объясненія Никулина, такъ быстро усваивалъ всѣ тонкіе оттѣнки постукиванія и выслушиванія, что вскорѣ сдѣлался первымъ мастеромъ этого искуства, и товарищи прибѣгали всякій разъ къ нему, какъ къ авторитету и третейскому судьѣ, для разрѣшенія недоразумѣній въ такихъ запутанныхъ случаяхъ, когда надъ постелью больного между ними возникали сомнѣнія и споры. Другой характерной чертой Боткина было то, что онъ такія обращенія къ его помощи товарищей принималъ не только безъ всякаго самолюбиваго чувства и высокомѣрія, а напротивъ, съ величайшей охотой я удовольствіемъ, потомъ что его пытливый умъ постоянно требовалъ работы и искалъ самъ такихъ хитрыхъ и запутанныхъ патологическихъ случаевъ, надъ которыми бы онъ могъ потрудиться, разсмотрѣть ихъ со всѣхъ сторонъ и рѣшать, какъ математическія задачи, путемъ логики и установленныхъ медицинскихъ законовъ; и до тѣхъ поръ онъ не успокаивался, пока ему не удавалось рѣшить предложенный на его судъ спорный вопросъ. Вотъ это-то неуклонное стремленіе Боткина, при его талантливости и сосредоточенности въ занятіяхъ, все понять и все объяснить не только себѣ, но и сдѣлать яснымъ другимъ -- и заставляло смотрѣть на 20-лѣтняго Боткина какъ на молодого орленка, будто инстинктивно пробующаго свои отростающія крылья, и по взмаху его тогдашняго полета догадываться, какъ высоко онъ будетъ парить впослѣдствіи.

Въ больничныхъ занятіяхъ быстро промчался для насъ 5-й университетскій годъ. А между тѣмъ на крымскомъ полуостровѣ продолжала разыгрываться кровопролитная война, стянувшаяся почти исключительно около укрѣпленій Севастополя; общественное возбужденіе въ Москвѣ было хотя и замѣтно, но оно не могло проявляться во всей своей силѣ, потому что свѣдѣнія съ театра войны, сообщаемыя въ ежедневныхъ газетахъ, которыхъ на всю имперію было но больше 4-хъ, были очень скудны и едва-едва могли удовлетворить только самую микроскопическую долю общественнаго участія въ событіяхъ. Глухое дознаніе, что дѣла въ Крыму идутъ не совсѣмъ ладно, давало себя чувствовать среди студентовъ тѣмъ, что инспекція обращалась къ нимъ съ нерѣдкими убѣжденіями -- бросать занятія и поступать въ ряды арміи; говорилось особенно о недостаткѣ, ощущаемомъ въ артиллерійскихъ офицерахъ; въ зиму съ 1854--1855 года введено было обязательное обученіе студентовъ маршировкѣ въ манежѣ, расположенномъ противъ университета; на университетскихъ каѳедрахъ появились два откомандированныхъ штабъ-офицера -- на одного изъ нихъ возложено чтеніе фортификаціи, а на другого -- военнаго устава.

Насъ, медиковъ, избавили отъ маршировки, но зато продолжали уговаривать кончать поскорѣе университетскія занятія. За два дня до Рождества 5-му курсу снова было приказано собраться въ зданіи стараго университета, куда на этотъ разъ явился попечитель -- генералъ Назимовъ и пробовалъ уговаривать насъ немедленно держать выпускной экзаменъ и записываться въ военно-медицинское вѣдомство; но послѣдовать его совѣту охотниковъ не нашлось, потому что каждый изъ студентовъ на опытѣ сознавалъ незамѣнимую пользу, какую ему давалъ для довершенія образованія послѣдній семестръ въ университетѣ. Отстоять свое дообразованіе мы отстояли, однако несовсѣмъ, такъ какъ негодующее на насъ начальство вскорѣ намъ объявило, что выпускные экзамены для насъ назначаются двумя мѣсяцами ранѣе, т.-е. переводятся съ мая мѣсяца на мартъ. Тутъ ужъ спорить и прекословить было нельзя, и мы лихорадочно принялись за подготовку въ выпуску.

Московскій университетъ извѣстенъ былъ своей неумолимой строгостью къ тѣмъ изъ оканчивающихъ курсъ, которые изъявляли намѣреніе держать прямо экзаменъ на доктора; такіе желающіе находились въ каждомъ выпускѣ, хотя въ огромномъ большинствѣ они дѣлались жертвами безпощаднаго ригоризма экзаменаторовъ, а если какому нибудь счастливцу и удавалось пройти благополучно сквозь весь длинный строй испытаній, то онъ неизбѣжно проваливался на экзаменѣ изъ физіологіи у проф. Глѣбова. Тутъ уже ничто не могло помочь, ни даже счастье, потому что самому безукоризненному искателю докторской степени профессоръ повторялъ въ заключеніе неизмѣнно одну и ту же фразу почти дословно въ слѣдующихъ выраженіяхъ; "вы приготовились прекрасно, отвѣчали превосходно, а все-таки я васъ пропустить не могу, и вотъ почему: все различіе между докторомъ и лекаремъ, такъ какъ наука все одна и та же, заключается только въ количествѣ и объемѣ познаній, т. е. первый гораздо, начитаннѣе и свѣдущѣе втораго, а я, и по личному опыту, и по наблюденію надъ товарищами, знаю, что какъ бы способенъ и прилеженъ ни былъ студентъ, а ему только что въ пору управиться съ изученіемъ обязательныхъ лекцій и учебниковъ и рѣшительно не хватаетъ времени расширять свои познанія чтеніемъ болѣе спеціализирующихъ предметъ научныхъ сочиненій".-- Безспорно, точка зрѣнія Глѣбова на докторскій экзаменъ не лишена и по настоящее время логичности и справедливости; ею затрогивается давно назрѣвшій въ Россіи, но еще далекій отъ разрѣшенія вопросъ, насколько цѣлесообразно и разумно удерживать у насъ до сихъ поръ двѣ медицинскія степени: доктора и лекаря, тогда какъ во всей остальной Европѣ опытомъ давно признано безполезнымъ такое разграниченіе и установлена одна ученая степень -- докторская. Коль скоро у насъ признана необходимость сохранить пока и докторскую и лекарскую степени, то должна существовать и извѣстная граница и градація въ знаніяхъ; но крайній ригоризмъ проф. Глѣбова и другихъ профессоровъ переступилъ эту границу, и на практикѣ получалась вотъ какая величайшая несправедливость: въ то время какъ московскій университетъ, а за нимъ кіевскій, харьковскій и казанскій отказывали въ докторскомъ дипломѣ лучшимъ и способнѣйшимъ студентамъ, деритскій университетъ пекъ докторовъ, какъ блины, и наводнялъ ими всю имперію, и въ его годичныхъ отчетахъ нашего времени встрѣчались такія цифры, что изъ 40 кончившихъ курсъ 26 выпущены докторами медицины, а лишь 14 лекарями; а такъ какъ законодательство требовало докторскаго диплома для замѣщенія старшихъ должностей въ военномъ и гражданскомъ вѣдомствахъ, то естественнымъ послѣдствіемъ являлось, что не только высшія должности, но и мѣста старшихъ госпитальныхъ врачей, инспекторовъ врачебныхъ управъ и т. п. были заняты въ большинствѣ случаевъ бывшими дерптскими студентами;воспитанники же русскихъ университетовъ вездѣ были обречены на роли субалтерновъ. Всякій, кому хоть сколько нибудь извѣстна матеріальная нужда тогдашнихъ провинціальныхъ врачей, пойметъ, какъ ихъ угнетали и даже деморализировали такое приниженное положеніе и почти абсолютная невозможность выбиться изъ него, потому что нужны были незаурядная энергія и рѣдкая счастливая случайность, чтобы добраться до университетскаго города впослѣдствіи и, выдержавъ докторскій экзаменъ, открыть себѣ дипломомъ дорогу къ лучшему будущему.

Я позволилъ себѣ это отступленіе, потому что оно кидаетъ нѣкоторый свѣтъ на тогдашнее положеніе врачей, которое но своей ненормальности и несправедливости послужило главной, мнѣ кажется, причиной антагонизма и даже острой вражды въ медицинскомъ лагерѣ между русскими и нѣмцами; этотъ печальный антагонизмъ привелъ впослѣдствіи къ продолжительной борьбѣ, къ которой Боткинъ принималъ дѣятельное и, по своему видному положенію, первенствующее участіе, за что вынесъ немало упрековъ и обвиненій отъ противной стороны въ узкой партійности и несправедливости. Въ этой, незаконченной покуда тяжбѣ, когда противники еще не высказались окончательно, было бы преждевременно выступать въ качествѣ безпристрастнаго судьи и произносить приговоръ, кто правъ, кто виноватъ. Скажу только одно, что Боткинъ, отдавшій всего себя на служеніе чистой наукѣ и чуждый всякихъ политическихъ и общественныхъ распрей, лучше всякаго Другого понималъ вредъ отъ существующей розни между врачами разныхъ національностей для интересовъ науки и желалъ бы оградить ее отъ вторженія человѣческихъ страстей; если же и онъ нерѣдко вынужденъ былъ выступать въ воинствующей и партизанской роли, то это лучше всего доказываетъ полную невозможность даже для такого идеалиста ученаго, какимъ былъ онъ, уйти и замкнуться въ тѣсномъ своемъ храмѣ, когда вѣчно волнующаяся жизнь шумитъ кругомъ него и просачивается сквозь его щели. Во всякомъ случаѣ, въ дѣлѣ развитія національнаго самосознанія Боткинъ несомнѣнно оказалъ незабвенныя услуги русскому врачебному сословію, не только прямо -- поднятіемъ его медицинскаго образованія, но и косвенно -- настойчивыми усиліями поставить врачей русскаго происхожденія на приличную высоту въ служебной и практической жизни.-- Но возвращаюсь къ своему разсказу.

На курсѣ у насъ было, какъ я уже говорилъ, много способныхъ и занимавшихся весьма усидчиво студентовъ, а потому набралось изъ нихъ 5 или 6 человѣкъ, рѣшившихся идти на штурмъ обставленной столь неодолимыми препятствіями докторской степени и подавшихъ прошеніе о допущеніи ихъ къ докторскому экзамену. Боткинъ былъ въ числѣ этихъ храбрецовъ; я же, несмотря на его уговариванья и на совѣтъ декана, не согласился подвергать себя безполезной пыткѣ безъ надежды на успѣхъ; весьма кстати для оправданія моей неувѣренности въ своихъ силахъ явился у меня и основательный предлогъ въ видѣ внезапнаго кровохарканья, открывшагося послѣ новаго года; правда, оно было небольшое но могло легко затянуться при тѣхъ непомѣрныхъ занятіяхъ, какія предстояли въ случаѣ моего вызова.

Выпускные экзамены кончились на страстной недѣлѣ и мы, вскорѣ снявъ студенческую форму, обратились въ лекарей. Докторантовъ же постигла Всѣхъ, если не ошибаюсь, обычная судьба, т. е. они тоже превратились въ лекарей, за исключеніемъ Боткина: онъ благополучно прошелъ черезъ всѣ преграды -- и только пр. Глѣбовъ, вѣрный своему взгляду, не пропустилъ его сразу, а сказалъ ему явиться для переэкзаменовки послѣ вакацій, посовѣтовавъ употребить лѣто на большее знакомство съ физіологической литературой. Такой исходъ докторскихъ экзаменовъ считался тогда равносильнымъ удачѣ, поэтому Боткинъ нисколько имъ не былъ смущенъ, и только въ то время, какъ мы весело и въ товарищескомъ кругу отдыхали отъ перенесенныхъ трудовъ и уже начали хлопотать о мѣстахъ, онъ уединился на лѣто на дачу въ село Архангельское, въ 20 верстахъ отъ Москвы, и засѣлъ за приготовленіе къ переэкзаменовкѣ.

Вскорѣ всѣ мы разбрелись въ разныя стороны по обширному пространству Россіи. Для меня обстоятельства сложились такъ, что, несмотря на пылкое желаніе попасть въ Севастополь, я въ іюлѣ уѣхалъ въ Иркутскъ и прожилъ тамъ безвыѣздно три года. Съ Боткинымъ за это время я обмѣнялся не болѣе какъ двумя письмами, и тѣхъ у меня не сохранилось, а имѣлъ о немъ только отрывистыя свѣдѣнія отъ товарищей, жившихъ въ Москвѣ и изрѣдка видавшихъ его. Въ концѣ августа 1855 года онъ успѣшно покончилъ со своей переэкзаменовкой у проф. Глѣбова и вскорѣ послѣ того, поступивъ въ число врачей вторичной экспедиціи въ Крымъ, которую снарядила великая княгиня Елена Павловна подъ руководствомъ пр. Пирогова, уѣхалъ изъ Москвы въ Симферополь, куда, послѣ паденія Севостополя, направлены были главные транспорты больныхъ и раненыхъ, и проработалъ тамъ до декабря того же года. Эта поѣздка оставила мало въ немъ хорошихъ воспоминаній; больше всего врѣзался въ его памяти тяжелый и немедленный переѣздъ съ безпрестанными задержками въ Симферополь въ осеннюю распутицу, и притомъ по мѣстности, истощенной огромнымъ передвиженіемъ войсковыхъ массъ, и потомъ тамъ на мѣстѣ царившая неурядица, неизбѣжная при чрезмѣрномъ и поспѣшномъ сосредоточеніи громаднаго числа больныхъ и раненыхъ въ главномъ пунктѣ. Не придавалъ онъ также значенія въ своемъ медицинскомъ развитіи этой кратковременной дѣятельности, при которой постоянно лихорадочная и торопливая работа не давала возможности его аналитическому уму спокойно разобраться во всемъ видѣнномъ и продѣланномъ; къ тому же занятія хирургіей не могли привлечь его къ себѣ по причинѣ главнаго его порока, ибо для хирургіи требуется еще болѣе тонкое зрѣніе, чѣмъ для внутреннихъ болѣзней, и онъ вспоминалъ, напримѣръ, объ отчаяніи, охватывавшемъ его, когда послѣ ампутаціи онъ никакъ не могъ разыскать кровоточившіе мелкіе сосуды, подлежавшіе перевязкѣ.

Вернувшись въ Москву, онъ тотчасъ же сталъ обдумывать, что дальше съ собой дѣлать? Существенные пробѣлы въ своихъ медицинскихъ познаніяхъ, вынесенныхъ изъ университета, онъ сознавалъ самымъ отчетливымъ образомъ, а потому рѣшилъ прежде всего заняться своимъ дообразованіемъ и, не откладывая, отправиться для того въ заграничные университеты. Его стремленіе на западъ для расширенія своихъ знаній совпало съ той мудрой и здоровой эпохой нашего самосознанія, когда и правительство, и общество, убѣжденныя наглядно неудачной войной въ пагубномъ вліяніи невѣжества и обособленности, признали отсталость Россіи отъ остальной Европы за главный свой недостатокъ и поспѣшили его исправить. Въ числѣ первыхъ мѣръ новаго царствованія было -- облегчить формальность полученія заграничныхъ паспортовъ и уничтожить ту высокую плату, какая взималась за нихъ до того и которая дѣлала поѣздку къ источникамъ просвѣщенія доступной только людямъ богатымъ, а для цѣлей усовершенствованія въ наукахъ -- только весьма рѣдкимъ счастливцамъ, посылавшимся правительствомъ на казенный счетъ. Боткинъ былъ однимъ изъ первыхъ, воспользовавшихся этими облегченіями; матеріальныя средства его между тѣмъ также опредѣлились: его отецъ умеръ, завѣщавъ большую часть капитала сыновьямъ, не вышедшимъ изъ купеческаго сословія, а остальнымъ, и въ томъ числѣ Сергѣю, по 20,000 р. каждому -- и слѣдуетъ отдать должную справедливость этой почтенной семьѣ, что такое неравномѣрное распредѣленіе наслѣдства нисколько не нарушило искренности дружескихъ отношеній между братьями; обдѣленные понимали, что для поддержанія комерческаго дѣла отцовской фирмы необходимо сосредоточеніе капитала въ рукахъ ея продолжателей, а богатые братья дѣлали съ своей стороны возможное, чтобы сгладить свое денежное преимущество, приходя разными деликатными способами на помощь обдѣленнымъ и, благодаря этой нравственной порядочности обѣихъ сторонъ, братья продолжали жить между собой въ той же дружбѣ, какъ и прежде.

Въ началѣ 1856 г. Боткинъ выѣхалъ въ Германію и прямо направился въ вюрцбургскій университетъ, куда привлекалъ его профессоръ Виргофъ, великій творецъ новой медицинской школы, и тамъ подъ руководствомъ этого геніальнаго ученаго онъ далъ окончательную шлифовку своимъ блестящимъ дарованіямъ.