Терапевтической клиникой 4-го курса навѣдывалъ въ это время профессоръ Оверъ, пользовавшійся огромной практикой въ Москвѣ и до того поглощенный ею, что пріѣзжалъ въ, клинику, много сказать, разъ или два въ мѣсяцъ, всегда неожиданно, по дорогѣ между двумя визитами; являясь какъ метеоръ, онъ проходилъ въ свой кабинетъ, требовалъ къ себѣ адъюнкта, на котораго взвалилъ всецѣло занятія съ 4-мъ курсомъ, и черезъ 10 минутъ снова скрывался. Студенты только догадывались, по городской репутаціи профессора, что это человѣкъ очень талантливый и съ большими знаніями, потому что знаніями своими онъ съ ними не дѣлился, если не считать тѣхъ 5--6 лекцій надъ больными, которыя онъ прочелъ на своемъ изящномъ латинскомъ языкѣ въ теченіе 8-мѣсячнаго семестра и которыя были слишкомъ случайны и отрывисты, чтобы принести слушателямъ хоть небольшую пользу* Держалъ онъ себя такимъ олимпійцемъ, что съ адъюнктомъ былъ рѣзокъ, говорилъ ему "ты", а изъ студентовъ не зналъ ни одного по имени и никогда ни къ одному не обращался съ преподавательскимъ вопросомъ. Если прибавить къ этому, что адъюнктъ его былъ весьма дюжинная личность и стоялъ самъ на такой точкѣ медицинскаго развитія, что воспитывалъ въ учащихся большое недовѣріе къ постукиванію и выслушиванію, то будетъ ясно, что изъ этой клиники, гдѣ студентамъ полагалось сдѣлать первое знакомство съ больными и съ методами ихъ изслѣдованія, они почерпали немного.

Совершенно въ иномъ родѣ, чѣмъ описанный клиницистъ, былъ профессоръ другой, не менѣе важной и первостепенной науки, а именно патологической анатоміи; проф. Полунинъ былъ въ высшей степени аккуратенъ въ отправленіи своихъ обязанностей, не пропускалъ ни одной лекціи, былъ требователенъ къ занятіямъ студентовъ, но въ немъ самомъ, въ его сухой и холодной натурѣ, не теплилось того священнаго огня, который особенно цѣненъ въ преподавателѣ и, сообщаясь любознательнымъ слушателямъ, согрѣваетъ ихъ и привлекаетъ къ наукѣ. Онъ былъ ученикомъ знаменитаго анатомопатолога Рокитанскаго и вернулся на московскую каѳедру прямо изъ Вѣны въ самомъ концѣ 40-хъ годовъ, когда въ патологической анатоміи господствовала такъ называемая гуморальная теорія этого вѣнскаго ученаго, приписывавшая происхожденіе болѣзней ненормальному преобладанію въ крови или фибрина, или бѣлка -- фибринозной или альбуминозной кразамы. Нашъ профессоръ прекрасно усвоилъ это ученіе и продолжалъ строго держаться его и въ наше время, когда въ области патологической анатоміи ясно обозначился совершенный переворотъ, теорія Рокитанскаго была расшатана, и мѣсто ея заступила целлюлярная патологія, сводившая сущность болѣзней къ измѣненіямъ въ твердыхъ, микроскопическихъ элементахъ организма; онъ продолжалъ держаться его и тогда, когда самъ Рокитанскій, убѣжденный блестящими доводами Виргофа, съ благороднымъ безпристрастіемъ призналъ себя побѣжденнымъ и отказался отъ своей искусно построенной, но мало обоснованной теоріи. И когда одинъ изъ слушателей, до котораго стороной дошло извѣстіе, о новой животворной эпохѣ въ области патологической анатоміи въ Германіи, попробовалъ вызвать объясненіе у профессора, то послѣдній далъ слѣдующій отвѣтъ рѣшительнымъ тономъ, не допускавшимъ продолженія разговора:-- "Да, это вѣрно, что Рокитанскій отрекся отъ ученія о кразахъ, этого лучшаго творенія своей ученой дѣятельности; это только показываетъ, что геніальный ученый выжилъ изъ ума". И много лѣтъ спустя послѣ окончанія нами курса онъ, plus royaliste que le roi, продолжалъ развивать съ каѳедры сданное въ архивъ ученіе, какъ послѣднее слово науки.

Мы привели для образца два тогдашніе типа профессоровъ -- одного несомнѣнно даровитаго, но крайне небрежнаго въ своихъ преподавательскихъ обязанностяхъ, другого -- большого труженника, зато неспособнаго слѣдить за наукой, какъ того требовало его положеніе; но было бы несправедливо утверждать, чтобы подъ эти двѣ характеристики подходили всѣ профессора даннаго періода. Напротивъ, и въ это невыгодное для процвѣтанія знаній время московскій университетъ недаромъ пользовался репутаціею лучшаго университета въ* Россіи, и если медицинскій факультетъ не могъ, за исключеніемъ Иноземцева, указать на такихъ первоклассныхъ талантовъ, какіе были на другихъ факультетахъ (Грановскій, Кудрявцевъ, Соловьевъ, Леонтьевъ, Бодянскій, Рулье и др.), то и въ его средѣ было нѣсколько профессоровъ, лекціи которыхъ могли развивать въ слушателяхъ уваженіе къ наукѣ, пріохотить ихъ къ занятіямъ и, безъ сомнѣнія, не остались безъ вліянія на Боткина. Поэтому считаю необходимымъ остановиться на нихъ.

Физіологію читалъ И.Т. Глѣбовъ, бывшій впослѣдствіи вицепрезидентомъ петербургской медицинской академіи, и знавшіе "то въ послѣднемъ званіи съ трудомъ могутъ себѣ представить, что этотъ уклончивый и скромный администраторъ былъ не только прекраснымъ и талантливымъ профессоромъ, но и слылъ грозой московскихъ студентовъ медиковъ за свою безпощадную взыскательность на экзаменахъ и, не смотря на эту строгость, пользовался среди нихъ большимъ уваженіемъ. Онъ добросовѣстно слѣдилъ за развитіемъ своей науки на Западѣ, и если въ его изложеніи и были, можетъ быть кой-какіе пробѣлы, они щедро выкупались его живой и увлекательной дикціей и тѣмъ огромнымъ интересомъ, какой присущъ самой физіологіи, какъ наукѣ; оттого аудиторія его всегда была биткомъ набита внимательными и симпатизирующими лектору слушателями. Очень хромала у него демонстративная часть, практическихъ занятій у него почти вовсе не было, если не считать нѣсколькихъ лекцій съ вивесекціями, носившихъ на себѣ характеръ случайныхъ, отрывочныхъ пріемовъ, безъ всякой методичности и послѣдовательности. Объ этихъ вивесекціяхъ у меня остались въ памяти только шумныя и скорѣе комическія сцены, когда профессоръ, разрушивъ десятку голубей часть мозга посредствомъ прокола булавкой, передавалъ ихъ для наблюденія послѣдствій очереднымъ студентамъ, а тѣ, вооруженные длинными палками и солдатскими швабрами, съ гиканьемъ стараются выгнать ошеломленныхъ голубей, забившихся на высокіе шкапы, шедшіе вдоль стѣнъ аудиторіи.

Большою любовью пользовался также у студентовъ профессоръ Н. Э. Лясковскій, читавшій фармацію и фармакогнозію; хотя предметы эти не имѣютъ первостепеннаго значенія въ ряду медицинскихъ наукъ, но онъ обладалъ солидными знаніями и горячо заботился о насажденіи ихъ и въ своихъ слушателяхъ, а такъ какъ при этомъ отличался необыкновенною мягкостью характера и рѣдкою доступностью, то студенты часто обращались къ нему съ разъясненіями разныхъ недоразумѣній, посѣянныхъ въ нихъ неудовлетворительнымъ преподаваніемъ химіи, и онъ всегда охотно и съ большимъ терпѣніемъ удовлетворялъ ихъ просьбы. Видя наше невѣжество и безпомощность, онъ однажды предложилъ желающимъ заняться практически химіею и для этого приходить въ свободные часы и въ праздники въ лабораторію, гдѣ онъ дастъ намъ реактивы, познакомитъ съ элементарнымъ анализомъ и затѣмъ откроетъ возможность къ самостоятельнымъ работамъ даже въ области органической химіи. Потребность эта нами такъ сильно сознавалась, что тотчасъ же выискалось на первый разъ человѣкъ 20 охотниковъ, и мы ревностно набросились на эти упражненія въ подвалѣ лабораторіи; но эта попытка длилась не больше недѣли, и затѣмъ насъ вѣжливо выпроводили изъ лабораторіи; говорили потомъ, что профессоръ химіи разсердился на Лясковскаго за то, что послѣдній вторгнулся въ его область, и между ними вышли непріятности.

Справедливость требуетъ, въ числѣ полезныхъ профессоровъ, назвать еще безукоризненнаго профессора акушерства и тогда еще молодого человѣка, В. И. Коха, весьма свѣжо и ясно излагавшаго свою спеціальность -- и уже пожилого, но дѣльнаго H. С. Топорова, читавшаго частную патологію и терапію по своимъ запискамъ, въ которыхъ онъ строго придерживался учебника извѣстнаго въ то время парижскаго профессора Шомель, добавляя его много и собственными практическими наблюденіями, почерпнутыми изъ своей обширной практики. Впрочемъ мы, какъ студенты, мало дорожили лекціями Топорова, и если я упомянулъ о немъ теперь, то это потому, что впослѣдствіи неоднократно Боткинъ мнѣ говаривалъ, что, онъ, практикуя, потомъ не разъ убѣждался, сколько мѣткой, хотя и вовсе научно необработанной наблюдательности разсѣяно было въ лекціяхъ Топорова. "Это былъ не ученый профессоръ,-- прибавлялъ онъ,-- а тотъ очень смѣтливый русскій мужичекъ, который до многаго доходитъ своимъ сильнымъ здравымъ смысломъ".

Самымъ же даровитымъ и наиболѣе популярнымъ профессоромъ былъ, безспорно, Ф. И. Иноземцевъ, и вполнѣ заслуженно пользовался этою популярностью. Несмотря на то, что ему тогда было уже за 50 лѣтъ и здоровье его было значительно надорвано, онъ очень строго относился къ своимъ обязанностямъ и, имѣя въ Москвѣ огромную частную практику, никогда изъ-за нея не пропускалъ своихъ клиническихъ лекцій и вносилъ въ нихъ столько пылкаго и молодого увлеченія и любви къ наукѣ, что невольно сообщалъ ихъ и своимъ слушателямъ. Все въ немъ, начиная съ его наружности (онъ былъ сильный брюнетъ съ черными, выразительными глазами) и кончая его сангвиническою страстностью и юной подвижностью, дѣлало, казалось, изъ него скорѣе представителя какой нибудь южной расы, чѣмъ сѣверянина. Горячность его иногда доходила до того, что, вспыливъ у постели больного на недогадливаго студента-куратора, онъ топалъ ногами, кричалъ на него, осыпая эпитетами "ротозѣя", "вороны", или фразами вродѣ: "вы смотрите въ книгу, а видите фигу" и т. п. Но никто не думалъ на него обижаться за эти вспышки, потому что студенты знали добродушіе профессора и знали, что онѣ происходили въ немъ вслѣдствіе необыкновенной живости его темперамента, безъ всякаго намѣренія оскорбить ихъ, и что, напротивъ, Иноземцевъ любилъ молодежь горячо, съ чисто родительской нѣжностью и каждому изъ обращавшихся къ нему всегда готовъ помочь искреннимъ и любовнымъ совѣтомъ. Онъ много помогалъ только что кончившимъ курсъ врачамъ тѣмъ, что охотно давалъ имъ позволеніе посѣщать свои домашніе пріемы, доставлялъ имъ частную практику, такъ что вокругъ него группировался цѣлый штабъ врачей, извѣстный въ Москвѣ подъ названіемъ "иноземцевскихъ молодцевъ".-- Своеобразной оригинальностью отличались его взгляды на свойство болѣзней и леченіе ихъ; онъ утверждалъ, что съ 40-хъ годовъ нашего столѣтія измѣнился характеръ болѣзней (genius morborum); до того онъ былъ воспалительный и требовалъ для борьбы съ нимъ постоянныхъ кровопусканій и прохлаждающаго метода, но затѣмъ, по личнымъ наблюденіямъ профессора, этотъ характеръ сталъ постепенно измѣняться и замѣнился преобладаніемъ явленій раздраженія узловатой системы симпатическаго нерва, выражавшимся большею частью катарромъ желудка; сообразно съ этимъ, кореннымъ образомъ измѣнились и показанія въ печеніи и вмѣсто кровопусканій, селитры, соленыхъ слабительныхъ и т. п., стали употребляться иныя лекарства для устраненія такого преобладающаго нервнаго раздраженія. Этими дѣйствительными средствами Иноземцевъ признавалъ преимущественно два: микстуру изъ нашатыря, локрицы и рвотнаго камня, и капли изъ миндерфова спирта (уксуснокислый аммоній) съ лавровишневой водой; первую микстуру онъ особенно считалъ цѣлебной, и рѣдкій хирургическій больной могъ избѣжать ея; даже поступавшіе въ клиники съ травматическими поврежденіями и подлежавшіе немедленной операціи должны были дня 2--8 предварительно принимать ее, чтобы, какъ говаривалъ Иноземцевъ, предотвратить въ послѣопераціонномъ періодѣ могущее явиться осложненіе со стороны раздраженія узловатой нервной системы. Микстура эта имѣла такое широкое примѣненіе въ клиникѣ, что заготовлялась тутъ же чуть не цедрами, и каждая клиническая сидѣлка хорошо знала "саламанику" (Sal ammoniacum). Не только теперь, почти полвѣка спустя, такой взглядъ на характеръ болѣзней представляется черезчуръ страннымъ и эксцентричнымъ, но и въ то время теорія Иноземцева производила впечатлѣніе совсѣмъ произвольной и искуственной даже на студентовъ: они надъ ней подтрунивали между собой и только удивлялись эквилибристической ловкости профессора, когда онъ, при разборѣ всякаго новаго больного, неизбѣжно взбирался на своего конька и весьма логическими пріемами старался подвести и этого больного подъ свою излюбленную, схему болѣзни.

И какъ ни казались странными и неубѣдительными взгляды Иноземцева, какъ ни односторонне было его леченіе, слушатели всегда валили толпой на его лекціи и считали себя многимъ ему обязанными; ихъ привлекало къ нему его талантливое изложеніе, живое отношеніе къ наукѣ, стремленіе къ точному разбору клиническихъ больныхъ, вырабатывавшее въ слушателямъ необходимую наблюдательность и, наконецъ, искреннее и гуманное отношеніе къ больнымъ. Говоря объ односторонности клиническаго леченія Иноземцева, слѣдуетъ указать на его крупныя заслуги и въ терапіи, указывающія на его тонкую наблюдательность и разумную пропаганду новыхъ методовъ; такъ, ему много обязаны своей извѣстностью и распространеніемъ водолеченіе и молочное леченіе, и если въ отношеніи перваго онъ являлся только горячимъ и умнымъ послѣдователемъ Приснитца, то въ леченіи молокомъ онъ былъ, если не ошибаюсь, самымъ первымъ и совсѣмъ самостоятелѣнымь начинателемъ. Кромѣ своихъ клиническихъ лекцій, онъ читалъ 4-му курсу еще оперативную хирургію, и здѣсь мы находили въ немъ того-же талантливаго и чрезвычайно полезнаго преподавателя, тѣмъ болѣе, что самая сущность предмета заставляла его быть болѣе объективнымъ и не увлекала его въ гипотетическія разсужденія.

Я уже выше говорилъ, что студенты особенно уважали и цѣнили Иноземцева, и въ доказательство этой привязанности позволю себѣ привести одинъ случай, бывшій во время нашего пребыванія въ университетѣ.

Мы были на 5-мъ курсѣ, когда московскій университетъ торжественно праздновалъ свой 100-лѣтній юбилей. Праздники эти продолжались 3 дня, причемъ въ послѣдній изъ нихъ, 14-го января, университетъ угощалъ обѣдомъ въ своихъ стѣнахъ всѣхъ учившихся въ то время студентовъ. За столомъ, за которымъ помѣщался нашъ курсъ, во время обѣда пущено было предложеніе сдѣлать складчину и на собранныя деньги закончить этотъ день курсовой пирушкой; предложеніе было встрѣчено съ большимъ сочувствіемъ, немедленно собраны деньги, выбраны распорядители и рѣшено было собраться около 9 часовъ вечера въ квартирѣ товарищей, занимавшихъ двѣ достаточно помѣстительныя комнаты. Сошлось насъ вечеромъ человѣкъ около 30, было шумно и весело, и этому одушевленію, само собой разумѣется, немало способствовало вино; во 2-мъ часу ночи, когда бутылки всѣ были опорожнены, въ комнатахъ намъ стало тѣсно и душно, а расходиться по домамъ разгулявшейся компаніи еще не хотѣлось; кто-то предложилъ, чтобы достойно завершить этотъ памятный день, отправиться къ Иноземцеву, какъ самому любимому и симпатичному профессору, и подъ его окнами пропѣть хоромъ "Gaudeamus igitur". Многіе за позднимъ временемъ и за дальностью разстоянія отказались идти, но насъ, пожелавшихъ принять участіе въ экспедиціи, и Боткинъ въ томъ числѣ, набралось человѣкъ 12, и мы безстрашно двинулись въ путь съ Покровскаго бульвара на Спиридоновку, гдѣ жилъ Иноземцевъ. Январьская морозная ночь и долгій переходъ по снѣжнымъ сугробамъ отрезвили большинство изъ насъ, и мы добрели благополучно, установились передъ невысокимъ одноэтажнымъ домикомъ профессора, и именно подъ тѣмъ окномъ, за которымъ, по увѣренію предполагавшихъ знать помѣщеніе, находилась его спальня -- и хоръ грянулъ. Кончена была первая строфа, кончена я вторая, а въ незакрытомъ ставнями окнѣ не появлялось ни свѣту, ни вообще какого нибудь поощрительнаго указанія, что наше пѣніе было услышано; мы затянули 8-ю строфу, но оборвались на половинѣ ея, услышавъ внезапно трескъ я звонъ разбитаго стекла. Дѣло тотчасъ же объяснилось: никто изъ насъ и не замѣтилъ въ темнотѣ ночи, какъ одинъ изъ товарищей, наиболѣе пьяный, въ досадѣ, что наше пѣніе н^ вызываетъ желаннаго эффекта, отдѣлился отъ толпы и, подскочивъ къ окну, сталъ такъ сильно барабанить по немъ, что разбилъ стекло. Такой, не входившій въ наши планы, исходъ экспедиціи до того насъ озадачилъ, что мнѣ и теперь смѣшно вспомнить, съ какой быстротой набѣдокурившихъ школьниковъ мы разбѣжались въ разныя стороны; помню, я очутился въ какихъ-то прудахъ, и, не столкнись случайно съ однимъ изъ нашихъ же бѣглецовъ, вѣрно бы до утра проблуждалъ въ этой совершенно незнакомой мнѣ мѣстности. Собравшись на слѣдующій день въ больницу на лекціи, мы находились въ глубокомъ отчаяніи оттого, что наша, въ основаніи очень симпатичная цѣль ночного похода привела къ такому печальному и неожиданному концу; для самого же Иноземцева такъ и осталось навѣки тайной, что разбитіе въ эту ночь въ его домѣ окна учинено не злоумышленной, а самой благожелательной рукой и, напротивъ, должно было служить выраженіемъ той искренней привязанности, какую къ нему питала молодежь въ наше, далеко не демонстративное время.