-- Ну, а какъ же ты сдѣлаешь съ тѣми крайне необходимыми предметами, которые предстоятъ намъ на 5-мъ курсѣ, какъ патологическая анатомія, оперативное акушерство, глазная клиника, судебная медицина?
-- Да это я и безъ тебя знаю, что необходимо, и придется восполнять эти пробѣлы потомъ, по окончаніи войны. Конечно, и мнѣ самому очень досадно, что не кончу курсъ, какъ слѣдуетъ, да дѣлать нечего; нельзя же, чтобы все дѣлалось по нашему желанію. А сказать тебѣ, почему я такъ быстро согласился? Еще на дняхъ у насъ зашелъ разговоръ съ Грановскимъ о недостаткѣ врачей въ нашихъ войскахъ, и онъ мнѣ сказалъ, что если бы онъ былъ намоемъ мѣстѣ, т. е. студентомъ 4-го курса, то сейчасъ же бросилъ бы университетъ и ушелъ бы фельдшеромъ въ дѣйствующую армію.-- "Время ли теперь учиться,-- говорилъ онъ; -- вы только представьте себѣ, что тысячи раненыхъ солдатъ лежатъ теперь на поляхъ сраженій, стонутъ и мучатся и гибнутъ отъ недостатка ухода; и сколькимъ бы изъ нихъ вы могли помочь; вѣдь вы имъ можете принести гораздо больше пользы, чѣмъ хорошій фельдшеръ, а тамъ и фельдшеровъ даже не хватаетъ". Эти слова Грановскаго вспомнились мнѣ какъ разъ въ эту минуту, какъ меня вызвалъ деканъ, я и согласился. И по моему, глупо; что ты такъ упираешься; обдумай сегодня самъ все хорошенько и или завтра къ декану съ своимъ согласіемъ. Вѣдь какъ мы съ тобой отлично можемъ устроиться въ какой нибудь полкъ вмѣстѣ; первое время намъ было бы трудно, но за то мы станемъ поддерживать другъ друга и помогать одинъ другому.
Этотъ разговоръ съ Боткинымъ совсѣмъ спуталъ меня, и особенно запали мнѣ въ душу слова Грановскаго, въ которомъ мы, даже студенты-медики, не имѣвшіе съ нимъ никакихъ прямыхъ отношеній, привыкли видѣть образецъ высокой нравственной чистоты и пріучились дорожить его мнѣніемъ, какъ мнѣніемъ самаго дорогого наставника молодежи по честности и благородству его убѣжденій. Да и самого меня, тогда пылкаго 19-ти-лѣтняго юношу, сильно тянуло въ водоворотъ войны, въ которой для меня связывались и помощь больнымъ и раненымъ, и удовлетвореніе патріотическому чувству, и масса разнообразныхъ, незнакомыхъ доселѣ впечатлѣній; съ другой же стороны -- не хотѣлось сдѣлать опрометчиваго поступка, чтобы не причинить огорченія моимъ отцу и матери, которыхъ я горячо любилъ и которые, разставшись со мной 7 лѣтъ назадъ, ждали съ великимъ, нетерпѣніемъ окончанія моихъ занятій въ университетѣ и возвращенія въ Сибирь; уговорить же ихъ на отсрочку нашего свиданія и выпросить ихъ согласіе на мою поѣздку на поле военныхъ дѣйствій, объяснивъ всю вынужденность этого шага экстраординарными обстоятельствами времени, я не имѣлъ никакой возможности, потому что въ ту эпоху телеграфовъ у насъ еще не существовало, а на письмо изъ Москвы въ Иркутскъ я могъ получить отвѣтъ никакъ не ранѣе 2-хъ мѣсяцевъ. Въ борьбѣ съ этими разнородными ощущеніями и колебаніями я не зналъ, на что рѣшиться и съ кѣмъ посовѣтоваться; вдругъ меня осѣнила мысль обратиться за совѣтомъ къ самому ректору -- А. А. Альфонскому. Ректоръ былъ женатъ на Мухановой, родной сестрѣ декабриста П. А. Муханова, который зналъ меня ребенкомъ въ Иркутскѣ, и когда я поступилъ въ университетъ, прислалъ мнѣ, по просьбѣ моего отца, рекомендательное письмо къ своей сестрѣ; съ такой рекомендаціей я былъ принятъ ласково въ семьѣ Альфонскаго, но, несмотря на настойчивыя приглашенія, посѣщалъ ее рѣдко, раза два. въ годъ, въ высокоторжественные дни. Теперь же я надумалъ воспользоваться этимъ знакомствомъ и, будучи увѣренъ, что ректоръ будетъ, безъ сомнѣнія, за мой немедленный выходъ изъ университета, какъ лицо оффиціальное, только что передавшее въ это утро предложеніе правительства, я хотѣлъ попросить его, чтобы онъ принялъ на себя отвѣтственность за мой скороспѣлый выходъ и написалъ въ Иркутскъ, что я иначе поступить не могъ. Каково же было мое удивленіе, когда ректоръ, выслушавъ мое объясненіе, сказалъ:
"Не только не возьмусь писать вашимъ родителямъ, а совершенно напротивъ, какъ человѣкъ, замѣняющій вамъ здѣсь отца, могу вамъ дать единственный и самый разумный совѣтъ -- ни подъ какимъ видомъ не прерывать вашего медицинскаго воспитанія, не кончивъ полнаго курса. Иначе изъ васъ выйдетъ врачъ-недоучка, и вы потомъ всю жизнь будете чувствовать эту незаконченность своего образованія и горько* жалѣть о ней. Другое дѣло -- казенные студенты и тѣ бѣдняки, которыхъ нужда заставляетъ поскорѣе приступить къ практической дѣятельности; ихъ осуждать нельзя, потому что для нихъ иного выхода нѣтъ; съ вашей же стороны, какъ человѣка, имѣющаго средства, это былъ бы поступокъ неизвинительный; вѣдь васъ никто и ничто не гонитъ?" -- "Какъ не гонятъ?-- возразилъ я,-- да вѣдь сегодня же при васъ господинъ деканъ говорилъ намъ, что 5-й курсъ будетъ закрытъ, и хотимъ ли мы или не хотимъ, а продолжать намъ довоспитываться будетъ отнята всякая возможность?" -- "Ну это, положимъ, сказано было въ видѣ метафоры -- съ усмѣшкой отвѣчалъ Альфонскій -- деканъ долженъ былъ вамъ такъ говорить, но я, какъ ректоръ, могу вамъ въ частномъ разговорѣ поручиться, что если бы васъ было пятеро, изъявившихъ желаніе слушать 5-й курсъ, то и тогда бы мы не могли его закрыть; васъ же вотъ набирается чуть ли не полсотни!"
Поблагодаривъ почтеннаго ректора за совѣтъ, я ушелъ отъ него, хотя разочарованный въ своихъ воинственныхъ планахъ, но за то вышедшій изъ своихъ колебаній и совсѣмъ успокоенный за свое ближайшее будущее; тоскливо сжималось сердце только при мысли о скорой разлукѣ съ Боткинымъ, но и эта тоска вскорѣ разрѣшилась самымъ благополучнымъ образомъ. На завтра утромъ Боткинъ, придя на лекцію, отвелъ меня въ сторону и шепнулъ:-- "Радуйся, вотъ тебѣ новость; только пожалуйста, не говори пока никому: я беру свое слово назадъ и на войну не ѣду".-- Какъ? что? почему ты перерѣшилъ? разсказывай скорѣй!-- чуть не закричалъ я, въ избыткѣ радости, тряся его за плечи. "Тише, тише! вчера, какъ только я вернулся домой и передалъ братьямъ, что черезъ какихъ нибудь 6 недѣль выхожу изъ университета, всѣ на меня страшно напали и стали бранить, что я поступаю необдуманно; а вечеромъ я повидался съ Никулинымъ (зять Боткина, женатый на его младшей сестрѣ и очень талантливый адъюнктъ профессоръ по госпитальной клиникѣ въ университетѣ), и онъ окончательно разубѣдилъ меня и уговорилъ отказаться. Сегодня же послѣ лекцій я иду къ декану и объявляю ему мой отказъ; напередъ знаю, что Анке на меня разсердится и нападетъ, но я твердо рѣшилъ не поддаваться ни на просьбы его, ни на угрозы и отстоять себя!" -- Тогда, чтобы еще болѣе укрѣпить Боткина въ его намѣреніи, я передалъ ему результатъ вчерашняго моего свиданія съ ректоромъ.
Боткинское дѣло, конечно, уладилось, и его примѣру послѣдовало еще нѣсколько человѣкъ, такъ что число всѣхъ, отказавшихся воспользоваться правами немедленнаго выхода изъ университета, составило около 55 человѣкъ. Начальство на насъ косилось и обвиняло въ недостаткѣ патріотизма, часть профессоровъ оправдывала нашъ поступокъ, другая относилась индифферентно, и только порывистый и увлекающійся проф. Иноземцевъ горячо нападалъ на насъ при всякой встрѣчѣ и прозвалъ "дельетантами медицины". Непріязнь къ намъ декана выразилась вскорѣ весьма осязательнымъ образомъ: переходные экзамены происходили въ университетѣ всегда въ маѣ и, по давнему обычаю, распредѣленіе ихъ на этотъ мѣсяцъ предоставлялось самимъ студентамъ. На этотъ разъ, когда нашъ депутатъ явился въ правленіе для предъявленія составленнаго росписанія, тамъ ему объявили, что деканъ уже самъ озаботился этимъ дѣломъ и что мы должны сдать свои экзамены не въ теченіе мая мѣсяца, а на протяженіи одной Фоминой недѣли, бывшей въ томъ году около 20-го апрѣля. Новость эта разразилась надъ нами только въ пятницу, а для многихъ и въ субботу Страстной недѣли, когда оставалось на приготовленіе всѣхъ предметовъ небольше 9--10 дней. Какъ ни обидно и ни затруднительно намъ было такое утѣсненіе, и даже при первомъ извѣстіи казалось просто невозможнымъ такъ быстро и въ такой укороченный срокъ приготовиться по всѣмъ предметамъ курса, однако дѣлать /было нечего и жаловаться некому, такъ какъ деканъ былъ полновластнымъ хозяиномъ на факультетѣ; попечитель Назимовъ тоже, конечно, былъ не на нашей сторонѣ. Совершенно беззащитные противъ такого произвольнаго и ничѣмъ не оправдываемаго распоряженія, мы должны были ему подчиниться и провели послѣднюю недѣлю въ тяжелыхъ и непрерывныхъ занятіяхъ, долбя свои записки профессорскихъ лекцій и учебники, не досыпая ночей, не показывая носу на улицу, куда манило и весеннее солнце, и веселый гулъ праздника, и предстали на экзамены почти всѣ похудѣвшіе и осунувшіеся. Экзамены сошли съ рукъ не только благополучно, но, можно сказать, блистательно, такъ что имъ никогда не приходилось экзаменовать столь хорошо приготовленныхъ студентовъ. Сваливъ эту гору съ плечъ, мы почувствовали себя свободными на цѣлые 4 мѣсяца, такъ какъ, окончивъ экзамены къ 1-му мая, мы имѣли лишній мѣсяцъ противъ обычныхъ 3 мѣсяцевъ университетскихъ каникулъ. Имѣя въ распоряженіи столько времени, я рѣшился воспользоваться имъ, чтобы съѣздить въ Иркутскъ, повидаться съ своими стариками и проститься съ ними на новую разлуку въ случаѣ, если война не кончится и заставитъ меня отказаться отъ возвращенія въ Сибирь по окончаніи курса. Я такъ и сдѣлалъ и, выѣхавъ 4-го мая изъ Москвы, попалъ въ Иркутскъ только 11-го іюня, такъ какъ въ то время не существовало ни нижегородской желѣзной дороги, ни правильнаго пассажирскаго пароходства по Волгѣ и Камѣ; прожилъ дома 6 недѣль, и 25-го августа вернулся обратно въ Москву. Лекціи на 5-мъ курсѣ еще не начинались, между прочимъ, и потому, что въ это лѣто 1854 года вспыхнула въ Москвѣ холера и въ такой сильной степени, что городскія власти нашли нужнымъ открыть временную холерную больницу (на Мясницкой въ домѣ Нилуса), а университетское начальство откомандировало въ нее въ помощь врачамъ студентовъ старшаго курса, въ томъ числѣ и Боткина. Эпидемія эта такъ быстро прекратилась, что задержала у насъ открытіе лекцій лишь на нѣсколько дней. Объ этой 5-годичной нашей университетской жизни сохранились и у Боткина и у меня самыя лучшія и теплыя воспоминанія, и только боязнь увлечься лирическими изліяніями благодарной памяти теперь отживающаго сердца и отдалиться черезъ-чуръ отъ моей основной задачи заставляетъ меня по возможности ограничить свою экспансивность. Занятія 5-го курса происходили и, кажется, теперь происходятъ, главнымъ образомъ въ Екатерининской больницѣ; скученный на небольшомъ пространствѣ ея палатъ и длиннаго корридора и совсѣмъ разъобщенный отъ студентовъ другихъ курсовъ, нашъ сильно порѣдѣвшій курсъ самой силой обстоятельствъ и обстановки невольно слился въ тѣсную семью; мы не только перезнакомились другъ съ другомъ, но и сдружились съ тѣми изъ товарищей, которыхъ на прежнихъ курсахъ едва знали по фамиліи -- и сколько среди этихъ новыхъ друзей открылось для насъ славныхъ представителей того преемственнаго типа, какимъ всегда отличалось и отличается наше студенческое юношество; сколько юношей даровитыхъ, увлеченныхъ наукой, чистыхъ сердцемъ и съ самыми гуманными и благородными убѣжденіями! Много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, огромное большинство изъ этихъ товарищей перемерло; многихъ суровая русская дѣйствительность передѣлала по своему и проглотила безслѣдно, какъ глотаетъ прожорливый китъ на свой завтракъ огромное количество всякой рыбешки, не разбирая деликатную и тонкую отъ самой грубой; но я думаю, всякій изъ остающихся въ живыхъ вспомнитъ и теперь, на закатѣ своей жизни, съ теплымъ чувствомъ тѣ дружескія и искреннія отношенія, которыя установились между большинствомъ изъ насъ въ этотъ послѣдній годъ нашего пребыванія въ университетѣ.
Боткинъ былъ однимъ изъ самыхъ симпатичныхъ и милыхъ членовъ этого товарищескаго кружка; его всѣ любили за его необыкновенное добродушіе^ всегда ровный, веселый характеръ и незлобивое, никого не задиравшее остроуміе и въ то же время очень уважали за основательность его медицинскихъ знаній, за горячее стремленіе къ ясному усвоенію всего, что намъ преподавалось, и за неослабную любовь къ наукѣ; на всѣхъ самыхъ способныхъ и прилежныхъ студентовъ находили хоть изрѣдка полосы какого-то умственнаго утомленія, выражавшагося болѣе вялымъ отношеніемъ къ своимъ занятіямъ, временнымъ равнодушіемъ къ наукѣ и разочарованіемъ въ своемъ призваніи къ будущей медицинской дѣятельности; въ занятіяхъ же Боткина такихъ полосъ духовнаго упадка никогда не было замѣтно. При этомъ и товарищъ онъ былъ прекрасный и никогда не отказывался участвовать на тѣхъ рѣдкихъ пирушкахъ, которыя иногда устраивалъ нашъ кружокъ, а на его собственныхъ субботахъ, на которыхъ теперь появился лишній десятокъ новыхъ друзей однокурсниковъ, господствовала самая непринужденная и шумная веселость, благодаря заразительному и безыскуственному добродушію гостепріимнаго хозяина.
ГЛАВА III.
Уровень медицинскаго преподаванія въ московскомъ университетѣ въ первой половинѣ 50-хъ годовъ. Профессора: Глѣбовъ, Иноземцевъ и др. Окончаніе курса.
Прежде чѣмъ покончить съ разсказомъ объ университетскомъ образованіи Боткина, слѣдуетъ упомянуть объ уровнѣ тогдашняго медицинскаго преподаванія въ московскомъ университетѣ и приблизительно выяснить, на сколько оно способствовало выработкѣ въ Боткинѣ его солидныхъ познаній, безграничной любви къ наукѣ и тѣхъ пытливыхъ сторонъ его обширнаго ума, которыя сдѣлали впослѣдствіи изъ него первокласснаго ученаго и незамѣнимаго учителя. Тяжелое время застоя, непріязнь правительства къ разсадникамъ высшаго образованія и насильственное разобщеніе ихъ съ всемірной наукой -- всѣ эти условія, какими отличалась описываемая эпоха, не могли благопріятствовать надлежащему у насъ росту и процвѣтанію науки и пораждали и въ московскомъ университетѣ много темныхъ и печальныхъ сторонъ, которыя выражались несоотвѣтствіемъ большинства профессоровъ своему высокому назначенію, ихъ невѣжественною отсталостью въ преподаваніи своего предмета и неизбѣжною вслѣдствіе того узкостью ихъ взглядовъ, придававшихъ живой наукѣ видъ такой мертвой и законченной схоластики, что, казалось, все доступное человѣческому уму уже достигнуто и завершено, и что свѣжимъ силамъ дальше идти некуда и работать не надъ чѣмъ. Такимъ преподаваніемъ подрывалось самое существенное назначеніе университета -- вселять въ молодыхъ слушателяхъ и развивать въ нихъ уваженіе и довѣріе къ наукѣ, какъ главному прогрессирующему элементу жизни. Этого типа профессоровъ было не мало; они относились къ излагаемому ими предмету сухо и безъ всякой любви, болѣе, или менѣе аккуратно являлись въ университетъ и читали лекціи по своимъ запискамъ, составленнымъ тому назадъ 15--25 лѣтъ, не подсвѣжая ихъ большею частью нисколько позднѣйшими учеными работами и открытіями, а такъ какъ практическихъ занятій для студентовъ въ то время, кромѣ анатомическихъ упражненій на трупахъ и больничныхъ визитацій, никакихъ не полагалось, то не было ни мѣста, ни повода къ болѣе тѣсному сближенію и обмѣну мыслей между преподавателями и слушателями, и послѣдніе были почти исключительно пріурочены къ изученію этихъ сухихъ профессорскихъ тетрадокъ. Въ подробностяхъ на этихъ отрицательныхъ сторонахъ тогдашняго медицинскаго преподаванія я останавливаться не буду и для доказательства считаю достаточнымъ ограничиться указаніемъ на два примѣра.