Я не стану подробно слѣдить за пансіонскимъ ученьемъ Боткина, тѣмъ болѣе, что на него, какъ проводившаго въ школѣ только часы уроковъ, а остальные -- дома, въ воспитательномъ отношеніи продолжала въ хорошемъ направленіи воздѣйствовать и счастливая домашняя обстановка; но не могу не упомянуть о тѣхъ учителяхъ, которые пользовались особымъ уваженіемъ со стороны учениковъ и имѣли на большинство изъ насъ, а въ томъ числѣ и на Боткина, хорошее и не временное, а прочное вліяніе. Учителемъ русскаго языка мы застали нѣкоего Ал. И. Иванова, талантливаго преподавателя, который привлекалъ къ себѣ умѣньемъ даже грамматическіе уроки дѣлать интересными и рѣдкою мягкостью въ обращеніи; къ сожалѣнію, онъ пилъ запоемъ, часто не приходилъ на уроки и умеръ въ первый же годъ нашего поступленія въ пансіонъ. Его всѣ очень любили, и наше дѣтское горе выразилось между прочимъ тѣмъ, что мы встрѣтили весьма недоброжелательно преподавателя, занявшаго его мѣсто, а этотъ новый учитель былъ Александръ Николаевичъ Афанасьевъ, извѣстный впослѣдствіи собиратель древнерусскихъ преданій и народныхъ сказавъ, глубокій знатокъ русской литературы, оставившій послѣ себя почетное имя разработкою русской библіографіи. Онъ къ намъ попалъ учительствовать прямо съ университетской скамьи, былъ чрезвычайно робокъ и конфузливъ и совсѣмъ не умѣлъ обращаться съ учениками послѣдніе тотчасъ же подмѣтили его конфузливость и съ свойственной своему возрасту жестокостью мучили и тиранили его на урокахъ и часто доводили его до того, что онъ, чуть не со слезами на глазахъ умолялъ ихъ быть посмирнѣе и посерьезнѣе въ классѣ. Даже впослѣдствіи, когда мы были въ старшихъ классахъ и оцѣнили его какъ прекраснаго преподавателя, мы были не безгрѣшны въ этомъ отношеніи и позволяли себѣ съ Афанасьевымъ многое, на что не рискнули бы съ другими учителями, зная, что онъ при своей голубиной кротости никогда не рѣшится наказать никого. Особенно изощрялись мы въ русскихъ сочиненіяхъ, которыя Афанасьевъ задавалъ намъ часто, предоставляя выборъ предмета собственному нашему усмотрѣнію; тутъ ужъ мы давали полный просторъ своей фантазіи и старались перещеголять другъ друга въ вымыслѣ и остроуміи; нѣкоторые подавали даже ему сочиненія, иллюстрируя ихъ рисунками на поляхъ тетради. Помню слѣдующій случай именно съ Боткинымъ. Однажды, когда мы были въ 3-мъ классѣ, пріѣхалъ правительственный инспекторъ для надзора за частными школами, избиравшійся всегда изъ университетскихъ профессоровъ; въ данномъ случаѣ это былъ извѣстный ботаникъ, Фишеръ фонъ-Вальдгеймъ, очень почтенный и добрый старичекъ; въ нашъ классъ попалъ онъ на латинскій урокъ и, прослушавъ наши отвѣты, обратился къ Боткину, какъ сидѣвшему къ нему ближе прочихъ, съ вопросомъ, что было на предыдущемъ урокѣ, и узнавъ, что русскій языкъ, и именно разборъ поданныхъ сочиненій, попросилъ Боткина показать свою тетрадь, а Боткинъ только что получилъ высшій баллъ за сочиненіе "Изслѣдованіе о происхожденія водки, называемой ерофеичемъ"; инспекторъ взялъ тетрадь, долго и внимательно читалъ твореніе Боткина и, возвращая ему обратно, замѣтилъ ему топотомъ: "изложеніе у васъ прекрасное, только жаль, очень жаль, что вы выбрали себѣ такой неподходящій сюжетъ". Безспорно все-же, что Афанасьовъ былъ однимъ изъ лучшихъ нашихъ учителей, занимался съ нами съ увлеченіемъ и съумѣлъ во многихъ изъ насъ посѣять любовь и интересъ въ русской словесности, исторію которой онъ преподавалъ намъ въ старшемъ классѣ. Кромѣ того мы учили у него русскую исторію по запискамъ, составленнымъ имъ для насъ.
Другой талантливый нашъ учитель былъ математикъ, Ю. К. Давидовъ, старшій братъ знаменитаго віолончелиста, сдѣлавшійся потомъ профессоромъ математики въ московскомъ университетѣ; тогда онъ самъ только что кончилъ университетскій курсъ, былъ молодой человѣкъ, скромный и деликатный въ обращеніи съ учениками, умѣвшій вселить въ нихъ уваженіе и къ себѣ и къ преподаваемой наукѣ своими глубокими познаніями и замѣчательной ясностью изложенія; жаль только, что мы попали въ его руки лишь тогда, когда находились въ старшемъ классѣ. Но самымъ большимъ нашимъ фаворитомъ была 3-я звѣзда пансіона -- преподаватель всеобщей исторіи, Иванъ Кондратьевичъ Бабстъ, тоже молодой кандидатъ университета, а впослѣдствіи извѣстный профессоръ политической экономіи, сначала въ казанскомъ, а потомъ въ московскомъ университетѣ; онъ былъ однимъ изъ способнѣйшихъ учениковъ Грановскаго, владѣлъ отлично даромъ слова и вообще внѣшнимъ блескомъ своихъ уроковъ затмѣвалъ Афанасьева и Давидова и дѣйствовалъ особенно обаятельно на полудѣтскія и не вполнѣ сложившіяся головы учениковъ, хотя уже и тогда можно было подмѣтитъ, что онъ лѣнивѣе своихъ двухъ товарищей, ибо часто манкировалъ своими уроками, любилъ болтать съ нами обо всемъ и входить въ интересы разныхъ вашихъ школьныхъ событій чуть ли не за эти его недостатки и нѣкоторую распущенность мы любили его еще больше, чѣмъ за его истинныя и несомнѣнныя достоинства, какъ преподавателя. Если же къ этимъ 3-мъ первокласснымъ учителямъ прибавить еще Фелькеля и Клина; учителей латинскаго и греческаго языковъ, и Шора, учителя французскаго языка, которые всѣ трое состояли одновременно и лекторами въ университетѣ и, стало быть, были опытные и дипломированные лингвисты, то всякому станетъ ясно, что пансіонъ Эннеса заслуженно пользовался своей репутаціей отличнаго образовательнаго учрежденія, и мы ему обязаны очень многимъ. Съ такими преподавателями ученіе давалось намъ безъ особеннаго труда и ни о какомъ переутомленіи не могло быть рѣчи. Боткинъ учился прекрасно и считался однимъ изъ лучшихъ учениковъ въ классѣ; особенную склонность онъ обнаруживалъ къ математикѣ, и Давидовъ, замѣтивъ его способности, съ любовью развивалъ ихъ и поддерживалъ въ немъ намѣреніе отдаться всецѣло математическимъ наукамъ; я же былъ слабъ у Давидова, но зато преуспѣвалъ въ языкахъ, и особенно у Афанасьева Боткинъ импонировалъ товарищамъ не однимъ своимъ умственнымъ превосходствомъ, онъ ихъ подкупалъ рѣдкимъ добродушіемъ, беззлобіемъ, своимъ остроуміемъ и всегда ровнымъ характеромъ; за всѣ эти качества я привязался къ нему со всей горячностью моего юнаго сердца и чрезвычайно гордился его дружбою. Кромѣ того, онъ обладалъ и замѣчательной физической силой, что въ нашемъ тогдашнемъ возрастѣ занимало немаловажное значеніе въ томъ уваженіи, которымъ онъ отъ всѣхъ пользовался. Въ памяти у меня остался одинъ случай, особенно прославившій Боткина въ этомъ отношеніи. Когда мы находились уже во 2-мъ классѣ, 3-й классъ ополчился на одного изъ своихъ товарищей, Ф. (не называю его по имени, потому что онъ здравствуетъ, пользуясь въ Петербургѣ почетнымъ положеніемъ, и огласка одного изъ эпизодовъ его дѣтской жизни могла бы быть ему непріятной), мальчика очень прилежнаго и способнаго -- за то, что онъ ни за что не хотѣлъ принять участіе въ какой-то школьной махинаціи противъ одного изъ учителей; его стали преслѣдовать на каждомъ шагу, и мальчику просто не стало житья въ классѣ, а въ то же время и выйти изъ пансіона было невозможно, такъ какъ его родители не имѣли никакихъ средствъ, и онъ воспитывался Эннесомъ чуть ли не даромъ. Узнавъ объ этомъ, Боткинъ взбунтовалъ всѣхъ своихъ одноклассниковъ и убѣдилъ ихъ вступиться за бѣдного Ф.; сначала посланы были отъ насъ парламентеры уговорить 3-й классъ помириться съ Ф., а когда они вернулись, выгнанные и оскорбленные тѣмъ, что насъ просятъ не вмѣшиваться не въ свое дѣло, тогда рѣшено было образумить 3-й классъ силой; произошло генеральное побоище, на которомъ побѣда осталась за нами, исключительно благодаря силѣ Боткина.
Въ бытность нашу во 2-мъ классѣ Боткинъ сталъ меня уговаривать не кончать полнаго пансіонскаго курса, а сдѣлать, какъ онъ, т.-е. прямо изъ этого класса поступить въ московскій университетъ; сначала я было возражалъ, что къ этому сроку мнѣ не будетъ еще 16-ти лѣтъ, а потому университетъ можетъ меня не допустить къ вступительнымъ экзаменамъ, но соблазнъ поскорѣе попасть въ студенты и нежеланіе разстаться съ моимъ лучшимъ другомъ были такъ велики, что я безъ большихъ колебаній согласился пойти на рискъ и заявилъ о томъ Эннесу. Послѣдній подолгу и не разъ пробовалъ меня отклонить отъ этого намѣренія и, видя безуспѣшность своихъ уговариваній, написалъ въ Иркутскъ къ моему отцу, что находитъ меня слишкомъ юнымъ для университета и совѣтуетъ еще годъ выдержать въ пансіонѣ; но отецъ, подъ вліяніемъ моихъ убѣдительныхъ и пылкихъ писемъ, согласился не препятствовать моему намѣренію и предоставилъ мнѣ дѣйствовать по моему усмотрѣнію. Такимъ образомъ моя участь рѣшилась. Кромѣ Боткина и меня, въ этомъ 1850 году собирались изъ пансіона поступить еще два воспитанника изъ окончившихъ полный пансіонскій курсъ: Шоръ и Кнерцеръ. Въ печати уже не разъ сообщалось, что Боткинъ готовился быть математикомъ, а сдѣлался врачемъ по неволѣ, единственно въ силу постановленія императора Николая, желавшаго ограничить число лицъ съ высшимъ образованіемъ въ Россіи; съ этою цѣлью разрѣшенъ былъ свободный доступъ только на медицинскій факультетъ (будто страна наша нуждалась въ однихъ лишь медикахъ!), на остальные же факультеты -- принимать лишь лучшихъ воспитанниковъ казенныхъ гимназій. На примѣръ Боткина, между прочимъ, указываютъ какъ на доказательство, въ какой степени слабо развито у поступающихъ въ университетъ сознательное отношеніе къ выбору спеціальности, и въ то же время какъ на опроверженіе, что для медицинской профессіи требуется особенное призваніе; я могу еще рельефнѣе подчеркнуть этотъ примѣръ, добавивъ, что изъ насъ 4-хъ, поступившихъ отъ Эннеса въ университетъ, одинъ лишь Шоръ шелъ по доброй волѣ на медицинскій факультетъ, Бнерцеръ же, какъ и Боткинъ, стремился къ изученію высшей математики, а я мечталъ для себя объ юридическомъ факультетѣ, и только монаршая воля объединила насъ всѣхъ на медицинѣ; конечный же результатъ этого насилія надъ нашими склонностями вышелъ самый неожиданный. Боткинъ, Кнерцеръ и я привязались къ медицинѣ и остались вѣрными ей до конца нашего поприща, тогда какъ Шоръ, этотъ единственный среди насъ врачъ по призванію, очень способный и во всѣхъ отношеніяхъ прекрасный юноша, кончившій медицинскій курсъ съ отличіемъ, вскорѣ разочаровался въ своей профессіи и бросилъ медицину; впослѣдствіи онъ былъ акцизнымъ чиновникомъ, а умеръ членомъ петербургской таможни, оставивъ при этомъ послѣ себя самую безупречную память, какъ необыкновенно честный и неутомимый работникъ.
По окончаніи учебнаго пансіонскаго года, т. е. въ маѣ, мы тотчасъ же сообща вчетверомъ стали готовиться по университетской программѣ къ вступительнымъ экзаменамъ и, съ разрѣшенія Эннеса, сходились для того въ помѣщеніи пансіона, гдѣ отведена была съ этой цѣлью комната. Работать намъ приходилось много, потому что пансіонскій курсъ не былъ согласованъ съ университетской программой и оставлялъ въ нашихъ знаніяхъ крупные пробѣлы. Особенно смущала Боткина и меня физика, изученіе которой начиналось только во 2-мъ классѣ пансіона и едва доводилось до одной четверти требуемаго. Шоръ и Кнерцеръ, хотя и прошедшіе полный курсъ физики, оказались сами недостаточно сильными, чтобы руководить нами въ дальнѣйшемъ знакомствѣ съ этой наукой, а потому, по нашей просьбѣ. Давидовъ рекондовалъ намъ медицинскаго студента 5-го курса, Рубинштейна, старшаго брата знаменитыхъ Антона и Николая Рубинштейновъ, который очень старательно занялся нами и въ короткое время подготовилъ насъ довольно удовлетворительно; Боткинъ все усвоивалъ необыкновенно быстро, меня же и тутъ выручила отличная память. Рубинштейнъ нанималъ себѣ на лѣто дачную комнатку гдѣ-то за Бутырской заставой; ходить къ нему составляло для насъ цѣлое путешествіе черезъ всю Москву, и я съ наслажденіемъ вспоминаю объ этихъ длинныхъ походахъ въ нашей вѣчно весело настроенной компаніи; часто, утомленные длиннымъ путемъ по знойнымъ улицамъ и проголодавшись, мы дорогой покупали у разносчика печеныя яйца и ситный хлѣбъ и, сдѣлавши привалъ на лавочкѣ у воротъ какого нибудь дома, съ великимъ аппетитомъ тутъ же да улицѣ уничтожали свой незатѣйливый завтракъ.
Въ послѣднихъ числахъ іюля мы всей нашей компаніей отправились въ правленіе университета подавать прошеніе о допущеніи насъ къ экзаменамъ; всѣ шли весело, только у меня скребло на сердцѣ: а вдругъ мнѣ откажутъ по недостиженію законнаго возраста и разлучатъ съ друзьями?.. Дѣйствительно, прошенія моихъ товарищей были приняты, мнѣ же пришлось вступить въ переговоры съ однимъ правленскимъ чиновникомъ, который за 3-хърублевую бумажку взялся быть моимъ благодѣтельнымъ геніемъ и написать въ моемъ прошеніи, что мнѣ исполнилось 16 лѣтъ, успокоивая меня тѣмъ, что никому не придетъ въ голову провѣрять мои года по приложенному метрическому свидѣтельству; это была первая взятка, данная мною въ жизни -- и она безъ дальнихъ помѣхъ открыла мнѣ двери университета.
На экзаменахъ долго останавливаться не буду; они прошли для насъ очень хорошо; Боткинъ особенно отличился на математическомъ испытаніи, а меня расхвалилъ проф. Буслаевъ, экзаменовавшій изъ русской словесности, и сказалъ, обратившись къ ассистентамъ-профессорамъ: "Вотъ жаль, что не поступаетъ на филологическій факультетъ".-- Маленькая запинка случилась съ Боткинымъ только на экзаменѣ изъ географіи -- предметѣ, приводившемъ всѣхъ насъ четверыхъ въ немалый конфузъ. Въ пансіонѣ преподавалъ географію на нѣмецкомъ языкѣ очень вялый учитель, и мы на его урокахъ занимались всегда чѣмъ нибудь постороннимъ, а потому при выходѣ изъ пансіона были развѣ немного болѣе свѣдущи, чѣмъ Митрофанъ Простаковъ. Идти съ такими знаніями на университетскій экзаменъ было жутковато и рисковало, если бы насъ не подбодряло то обстоятельство, что экзаменаторомъ назначенъ былъ проф. Кудрявцевъ, котораго Боткинъ, близко зная его лично, аттестовалъ намъ, какъ человѣка въ высшей степени добраго; притомъ же мы одновременно у него должны были сдавать экзаменъ изъ всеобщей исторіи и надѣялись, что намъ удастся подкупить его въ свою пользу прекрасной подготовкой нашей изъ послѣдняго предмета. Однако наканунѣ экзамена Боткинъ раздобылся у опытныхъ людей какимъ-то весьма краткимъ географическимъ учебникомъ Гейма, и мы порѣшили посвятить всю ночь его изученію. Я уже тогда переѣхалъ изъ пансіона и жилъ на Мясницкой въ подвальномъ этажѣ. Въ 9 часу вечера товарищи сошлись у меня и горячо принялись долбить тощую книженку, но Боткина разобрала такая тоска при заучиваніи сухой номенклатуры, что мы не покончили еще съ Европой, какъ онъ ужъ завалился на мою кровать и захрапѣлъ, и сколько разъ мы ни принимались его расталкивать, проспалъ невиннѣйшимъ сномъ вплоть до утра. На экзаменѣ ему достался билетъ о греческомъ королевствѣ, и онъ сразу брякнулъ такую несообразность, что Кудрявцевъ махнулъ отчаянно рукой, сказавши: ну, хорошо, хорошо, довольно, садитесь".
Но въ общемъ, повторяю, экзамены наши были сданы удовлетворительно, и черезъ нѣсколько дней мы съ восторгомъ узнали, что приняты въ число студентовъ московскаго университета.