"Вольныя" бабы со всѣми обращались одинаково, со всѣми разговаривали и "заигрывали" при случаѣ; оселкомъ для шутокъ, остротъ и самымъ увеселяющимъ элементомъ служила нѣкая Евлашка.
Обрюзглая, довольно полная, съ веснушками на лицѣ, Евлаша постоянно тараторила своимъ звонкимъ, тоненькимъ голосомъ и вѣчно заливалась со смѣху по поводу отпускаемыхъ ей остротъ, причемъ и сама не стѣснялась отвѣчать тѣмъ же, хотя была въ словахъ несравненно сдержаннѣе и деликатнѣе своихъ сотоварокъ, которыя въ ругательствахъ если не превосходили, то и не уступали мужчинамъ.
Хотя въ цинизмѣ по отношенію къ женщинамъ недостатка не было, но циничнѣе всего обращались все-таки съ добродушною Евлашкою. Бойкія и болѣе сильныя "бабы" защищались довольно храбро нетолько кулаками, но и камнями, а Евлашка только старалась скорчить сердитую физіономію, да стучала о землю ногами. Впрочемъ, нужно замѣтить, очень часто "бабы" сами подавали поводъ къ циничному съ ними обращенію. Несмотря на все это, и Евлашка, и другія "бабы" дѣлились чѣмъ могли съ арестантами, а арестанты -- съ "бабами", и антагонизма между ними не было.
Въ случаѣ невозможности быть у воротъ или говорить у окна, бабы садились возлѣ своего зданія и занимались, куря папиросы: шили, вязали чулки и т. д.
Послѣ двухчасовой прогулки, "бабъ" запирали, и опять, отъ 4-хъ до 7-ми часовъ вечера, выпускали мужчинъ. Это было самое хорошее время для арестантовъ, и въ эту прогулку они затѣвали различныя игры, пѣсни, пляски, если, конечно, не мѣшало начальство, что бывало, впрочемъ, только въ тѣхъ случаяхъ, когда оно не появлялось. Но разъ появилось -- арестанты все прекращали.
Вонъ собралась группа возлѣ сѣдого старика-крестьянина съ длинною черною, съ просѣдью, бородою и съ бѣльмомъ на одномъ глазу. Старикъ этотъ вѣчно что-нибудь да работаетъ, вспоминая, нужно думать, крестьянскую, вѣчно работящую жизнь: или мететъ, или подчищаетъ, или подбираетъ что-нибудь, но никогда не сидитъ сложа руки. Обыкновенно молчаливый, онъ, но просьбѣ молодежи, играетъ на языкѣ, взявъ лишь, для большаго обмана слуха, двѣ палочки, которыя замѣняютъ ему скрипку и смычекъ; играетъ до того хорошо, что, даже зная, что въ этой музыкѣ принимаетъ участіе лишь одинъ языкъ, обманываешься и слышишь звуки сельской скрипки. Воображеніе переноситъ тебя на какую-нибудь сельскую свадьбу, гдѣ подъ неприхотливую музыку сельскаго скрипача, пляшутъ молодыя пары, а иногда и старикъ войдетъ въ кругъ. И какъ грустно, какъ тяжело дѣлается, когда дѣйствительность, послѣ минутной иллюзіи, заставитъ осмотрѣться вокругъ и увидать высокія стѣны тюремнаго двора...
Обыкновенно, когда "дѣдъ" играетъ, старые и малые идутъ смотрѣть и слушать, и только нѣкоторые -- плясать; пляшущихъ было вообще мало, но нѣкоторые изъ нихъ танцовали отлично.
"Дѣдъ" играетъ рѣдко, а потому молодежь устраиваетъ больше "чехарду" или играетъ въ "бабки", или выдумываетъ другія игры, въ которыхъ нерѣдко принимаетъ участіе и солидный людъ.
Въ N -- сномъ замкѣ былъ чрезвычайно чувствительный % совершенно молодыхъ ребятъ и даже дѣтей; послѣднія, въ большинствѣ случаевъ, сидѣли за кражу сала и особенно за яблоки; эти маленькіе, невинные воры сидѣли по приговору мировыхъ судей въ замкѣ со всѣми остальными, за неимѣніемъ въ губернскомъ городѣ отдѣльнаго зданія. Здѣсь дѣти выучивались уже болѣе грандіознымъ мошенничествамъ и, отсидѣвъ срокъ за ничтожную кражу, вскорѣ появлялись вновь, обвиняемыя въ болѣе тяжелыхъ проступкахъ. Очень многіе ребята жаловались, что имъ присуждено мало сидѣть въ замкѣ, такъ имъ хорошо здѣсь казалось сравнительно съ неприглядною жизнью русскаго крестьянина.
-- Спи хоть цѣлый день; супъ и борщъ хоть пей и ничего не дѣлай, говорили они, вспоминая, быть можетъ, дни голода, дни трудовъ отъ зари до зари и безсонныя ночи въ курной избѣ.