-----
Кромѣ помянутаго времяпровожденія въ послѣобѣденной прогулкѣ, не мало развлеченія представляли тѣ же самыя "бабы", теперь запертыя и переговаривающіяся изъ оконъ съ гуляющими. Разговоры, въ большинствѣ случаевъ, были скабрёзные, подкрѣпляемые площадными ругательствами; только влюбленные вели мирныя бесѣды, когда между ними не пробѣгала черная кошка.
Во время этой же прогулки производились и практическія сдѣлки при посредствѣ длинной веревки, достигавшей самой земли; все необходимое привязывалось къ этой веревкѣ и втягивалось на верхъ, несмотря на строжайшее распоряженіе начальства не имѣть никакого общенія прекраснаго пола съ мужчинами. "Бабы" отъ себя по веревкѣ спускали все необходимое для арестантовъ, а послѣдніе привязывали багажъ уже внизу для "бабъ", и такимъ образомъ происходилъ постоянный обмѣнъ всего необходимаго; веревка или нитка практиковалась во всѣхъ зданіяхъ и общеніе съ небомъ и землею происходило постоянно, благодаря этому простому изобрѣтенію. На это беззаконіе сквозь пальцы смотрѣли часовые и болѣе низкіе чины, болѣе понимая всю нераціональность систематическаго гнета, чѣмъ понимали это смотритель и болѣе высокіе чины.
Часовъ въ 6 или 7 опять звонили въ колоколъ на послѣднюю третью повѣрку, которая совершалась съ такою же процедурою, какъ и утренняя, отличаясь отъ первой присутствіемъ только стараго караула, который повѣрялъ уже самъ себя. Часовыхъ при этой повѣркѣ, обыкновенно, ни о чемъ уже не спрашивали.
Всего неохотнѣе расходятся арестанты въ камеры для этой послѣдней повѣрки, такъ какъ съ этого времени они запирались уже до слѣдующаго дня; особенно неохотно дѣлалось это лѣтомъ, въ прекрасные, тихіе вечера, когда бы только дышать свѣжимъ воздухомъ, а тутъ приходилось уходить въ душныя камеры.
Оставались незапертыми нѣсколько времени послѣ этой повѣрки только работавшіе въ мастерской, исполнявшіе какія-нибудь тюремныя работы и работавшіе "на волѣ", которые приходили къ этому времени изъ города, принося всевозможныя извѣстія и также письма отъ родныхъ и знакомыхъ. Все это дѣлалось, конечно, конспиративно, но за то какую радость приносили всегда эти благодѣтели тюрьмы!
Часамъ къ 8-ми запирали и мастеровыхъ, самыхъ веселыхъ людей въ тюрьмѣ, а вмѣстѣ съ ними и И -- ая, всегда умѣвшаго дотянуть до самой крайней возможности пребываніе на дворѣ, для чего онъ выдумывалъ самыя несообразныя "необходимости", то суетясь, при входѣ начальства, то еле-еле передвигая ноги, когда начальства не было. Замѣтимъ при этомъ, что вообще работы въ тюремномъ замкѣ исполнялись арестантами нерадиво, благодаря отчасти отсутствію платы за трудъ, а отчасти и отъ простого нежеланія работать по заказу. Мастеровые долго не унимались; какъ только ихъ запирали въ нижнюю камеру, имѣвшую вблизи, направо "женское отдѣленіе", они отворяли окна и начинали сначала переговариваться, спорить и ругаться съ "бабами", поднимая вверхъ глаза, чтобы видѣть предметы разговоровъ, обитавшіе въ подоблачныхъ сферахъ, на второмъ этажѣ, потомъ начинались solo, дуэты, trio, а въ концѣ -- хоръ. Изъ солистовъ былъ знаменитъ одинъ сапожникъ, который каждый вечеръ пѣлъ, на одинъ и тотъ же мотивъ, двѣ пѣсни, оглашая всю тюрьму крикливымъ голосомъ:
Разъ пріѣхалъ ю сталыцю,
ІО прикрасный городокъ,
Тамъ увидѣлъ я дивыцю,