Однажды утромъ, въ субботу, когда смотритель во всѣхъ регаліяхъ появился, передъ отправленіемъ къ губернатору, во дворъ тюрьмы, къ нему подошла небольшая группа арестантовъ, изъ которой выдѣлился Петровъ и началъ умно и дѣльно излагать смотрителю причину неудовольствія арестантовъ. Смотритель не хотѣлъ-было, по обыкновенію, слушать, но Петровъ заставилъ выслушать себя, и смотритель, несмотря на арестанта и заложивъ руки за спину, началъ выслушивать устный докладъ, повременимъ кивая головою.
Петровъ произнесъ прекрасную рѣчь, гдѣ изложилъ по пунктамъ требованія арестантовъ, логично доказалъ необходимость выполненія законныхъ просьбъ арестантовъ, указывая на законъ о смѣняемости "старостъ".
-- Докажите мнѣ это! наконецъ, ни къ селу, ни къ городу, рявкнулъ вдругъ смотритель и удалился, видя увеличеніе количества арестантовъ.
Поднялся глухой ропотъ; въ это время "староста" проходилъ мимо арестантовъ съ кадкою, въ которой была мука для затирки щей; Петровъ выхватилъ кадку и, въ присутствіи всѣхъ, показалъ протухлую муку пополамъ съ пескомъ и известкой. Позвали смотрителя и указали ему на это.
-- Хорошо, я разберу, сказалъ онъ и удалился.
Поднялся страшный шумъ и ругня. "Староста" и его партія молча удалились; забѣгали сторожа; часа черезъ два вызванъ былъ въ контору Петровъ и возвратился оттуда уже въ кандалахъ, потомъ тоже продѣлано было и съ Ивановымъ; ихъ обоихъ засадили въ секретныя камеры, такъ же, какъ и ихъ сторонниковъ, которыхъ, впрочемъ, не заковали въ кандалы.
Такой энергическій образъ дѣйствій испугалъ арестантовъ, и все моментально притихло; партія "старосты" подняла носъ.
Тутъ-то именно высказалась вся оборотная сторона нравственности арестантовъ; всѣ сочувствовавшіе Петрову и Иванову попрятались по камерамъ и даже, кромѣ незначительнаго числа лицъ, боялись подходить подъ окна камеръ, гдѣ сидѣли протестанты; Петровъ и Ивановъ упрекали ихъ въ трусости и продолжали все-таки вести изъ оконъ пропаганду.
Мы такъ и оставили ихъ "въ секретныхъ"; имъ нѣсколько разъ предлагали и совѣтовали просить извиненія у начальства, по они не соглашались и продолжали громогласно ругать смотрителя, несмотря на всѣ неудобства секретнаго заключенія, несмотря на то, что имъ, послѣ безвыходнаго сидѣнія впродолженіи нѣсколькихъ дней, полагалось всего часа прогулки по двору съ конвоемъ. Только нѣсколько лицъ отнеслось къ нимъ симпатично и еще болѣе привязались къ нимъ; трусость же большинства арестантовъ дошла до паники, хотя не было предпринято, собственно говоря, ни одной рѣзкой расправы. Арестанты перестали даже обращаться къ заключеннымъ въ "секретныя" съ просьбами написать письмо, объяснить статью закона, прочитать "т а бельку" {У каждаго арестанта были "табельки " -- бумажки, на которыхъ излагался сюжетъ его дѣла, мотивы обвиненія и статьи, на основаніи которыхъ они осуждены: арестанты ничего не понимали.} и т. д. Нужно отдать честь женщинамъ: хотя онѣ и не принимали участія въ бунтѣ, но дѣлали все для Петрова и Иванова, когда ихъ засадили въ "одиночныя", и ничего не боялись, несмотря на могущую постигнуть ихъ кару.
Петровъ и Ивановъ постоянно требовали къ себѣ полиціймейстера, губернатора, но никто не появлялся, такъ какъ смотритель, конечно, не передавалъ ихъ требованій, такъ точно, какъ не было возможности арестанту добиться повидать слѣдователя или прокурора, который за девять мѣсяцевъ всего два раза посѣтилъ тюрьму, да и то "по дорогѣ".